– Да, я целитель, – сказал тот, широко улыбаясь, – я могу всё из того, что ты перечислил, и еще многое.

    Деций убрал меч в ножны.

    – Очень рад, что ты не запираешься и не врешь, – сказал он. – Только вот что, хитрый иудей. Я не хотел бы опозориться перед прокуратором, приведя ему не того. Я должен быть уверен. Эй, Манлий, иди-ка сюда!.. Толстый солдат Манлий, который считался самым глупым, ленивым и бесполезным среди охранников вилы Валерия, подошел к декуриону Децию и глупо заморгал своими овечьими ресницами. Деций внимательно рассмотрел его отвислые щеки, его брюхо, под тяжестью которого стонал панцирь, перевел взгляд на меч, который висел у бедра Манлия так неуклюже и нелепо, как будто это была дубина. И вдруг…

    …выхватил клинок из ножен стоявшего перед ним солдата и одним коротким движением вогнал сталь между пластин панциря. Манлий округлил глаза, на его губах запузырилась пена, он перегнулся вперед и упал на песок. Добрый Деций вытер меч о накидку Манлия и, повернувшись к сидящему в лодке человеку, сказал:

    – А если ты ТОТ, так исцели вот этого болвана. Он еще не умер, нет. Но скоро умрет. Я до сих пор не понимаю, для чего его держали на вилле. Если хочешь, иудей, то ты можешь проявить свое искусство и вернуть прокуратору самого бесполезного из его слуг.

    – Какая скотина, – протянул Афанасьев, повернувшись к Ксении, и сделал какое-то резкое движение, но девушка придержала его за локоть:

    – Погоди, Женя. Этому злобному римскому уроду ничего не докажешь. Он тут всех перережет, если его разозлить. Даже Альдаир не спасет, он сейчас, кажется, еще с силами не собрался, остался в хижине рыбаков спать…

    – Надеюсь, у меня еще будет шанс скормить этого Деция, чертова конкурента, муренам, – пробормотал Пелисье, а в глазах его молчаливо стоявшего спутника всколыхнулось что-то тревожное. Но как раз в этот момент сидящий в лодке выпрыгнул наружу и, приступив к лежащему на песке Манлию, сорвал с него амуницию так легко, как если бы это была ткань. Прочные кожаные ремешки, крепившие панцирные щитки, перервались, как гнилые бечевки. «Если он и есть Христос, – окоченело проступали мысли в голове Жени Афанасьева, – так он совершенно не похож на канонический образ. Этому в силовых аттракционах выступать надо – какая силища-то…»

    Человек, вышедший из лодки, склонился над упавшим Манлием так низко, что его длинные волосы коснулись плеча раненого. Он возложил руку на рану и, подержав несколько секунд, прошептал несколько слов. Манлий изогнулся и взвыл. Значит, жив. И – здоров, что выяснилось уже через несколько секунд после того, как чудодей отнял ладонь от бока римлянина.

    На теле толстяка не осталось ничего, кроме НЕБОЛЬШОГО ШРАМА!!!

    Мертвое молчание воцарилось после явленного на их глазах чуда. Афанасьев прошептал:

    – Ну и медицина у них тут!.. Не удивлюсь, если он сейчас еще и по воде прогуляется, аки посуху, как сказано в Библии…

    – Вид у него только не библейский, а как у борца-тяжеловеса, – произнесла Ксения.

    Борец-тяжеловес между тем поднял на пораженного Деция свои спокойные темные глаза и произнес:

    – Вижу я, что должен исцелить еще одного человека.

    – Кого же?

    – Тебя!!!

    С этими словами он вскинул руку с обращенной по направлению к Децию раскрытой ладонью.