Причины этих мимических чудес определились быстро. Вотан открыл рот и сказал:

    – Клянусь задницей великанши Хель, пусть я ослепну, если понял хоть что-то из этих проклятых крючков, которые тут понаставлены!..

    – Пусть лучше Пелисье, – сказал Афанасьев. – Он всё-таки специалист, понимает в этих делах больше, чем все мы вместе взятые. Ох!.. – вырвалось у него, когда он заглянул в свиток. – Руки бы оторвать тому, кто это писал! Почерк-то, почерк! Говорят, что курица лапой скверно пишет, но как тут нашкрябали – это просто черт знает что!

    – При чем тут почерк? – буркнул Пелисье. – К тому же в то время, к которому, по-видимому, относится этот памятник письменности, такое понятие, как почерк, было совершенно неактуально. Так-с! Теперь об этом пергаменте. Это так называемое квадратное еврейское письмо, родственное арамейскому и, собственно, от него и происшедшее. Пергамент очень древний, насколько вообще можно судить. Я датирую его приблизительно первым веком до нашей эры, хотя это черновая, очень приблизительная оценка. Собственно, погрешность моей оценки может составить плюс-минус пять веков.

    – Да, вот это писанина! – сказал Колян Ковалев. – Тут без литра не разберешься.

    – И с литром не разберешься, Николай, – с досадой сказал Пелисье.

    – А можно я? – вдруг произнесла Ксения.

    Расступились, пропуская девушку. Самое недоверчивое лицо было, конечно, у Вотана Боровича, у которого отношения с Ксенией не сложились с самого начала.

    – Ты-то что можешь, женщина, когда такие умы в беспомощности стоят над сим документом! – проворчал он.

    – Да пусть взглянет, – сказала Галлена. – В конце концов, у нас такая ситуация, что хуже уже точно не будет. Читай, Ксения. Если сможешь, конечно.

    – Мой дедушка, папин папа, был раввин, – сказала та. – Страшный зануда, из числа тех, про кого сочиняют анекдоты. Так он изучал древнееврейский и талдычил папе, что и я его должна знать. Хотя, по канонам иудаизма, женщине особо ничего знать и не положено. Так или иначе, но дед был такой общественно вредный тип, что легче выполнить его требование, чем каждый день слушать его гнусаво-картавый голосок. Пришлось поучить древнееврейский. Я думала, что помру. Но, на мое счастье, помер как раз дедушка, Соломон Лейбович. А что? Действительно к счастью и к общему облегчению, пора и честь знать – ведь ему было девяносто три года. И умер он не как все честные люди, то есть от старости, а полез в погреб тайком покушать припасы, да так объелся, что скончался от заворота кишок. Вот такой деятель искусств и ремесел. Конечно же, я тут же прекратила учить эту китайскую грамоту. Да нет, о чем я – китайская, по-моему, легче! Но многое я усвоила, так что сейчас попробую прочесть.

    Афанасьев, Пелисье, Колян Ковалев переглянулись и вдруг захохотали. После некоторого промедления к ним присоединился и грохочущий хохот Эллера, и серебристый смех Галлены, и бас Альдаира.