Чтобы скрыть свой внезапный интерес к незнакомому покойнику, Фридрих небрежно спросил:

— Это есть Ленин?

— Да ну тебя! — захохотал Вася. Замахал руками. — Скажешь тоже! Какой это Ленин!

— А кто это?

— А хрен его знает, товарищ майор! — честно выкатил глаза Вася и почесал пузо.

Фридрих усмехнулся. Во всяком случае, звание покойника санитар определил верно.

46

На человеческий шашлык полковник Мороз оделся в старые, заплатанные джинсы, а также брезентовую куртку, так называемую «ветровку». Обычную одежду туристов, рыбаков и прочих, вольно бродящих по природе людей.

Санитар не подвёл. Мясо оказалось свежайшим, аппетитным даже на вид, в меру вымоченным в уксусе. Не зная, что куски срезаны с трупов в городском морге, и не подумаешь ничего такого. И в самом деле, мясо как мясо. Вася так и сказал, нанизывая человечину на шампур и пристраивая её над углями.

— Мясо — оно и есть мясо. И неча рожу кривить. Чем тело коровы отличается от тела длинной свиньи? Мне, давно уже, учёные люди говорили. Что, дескать, далеко от нас, на островах каких-то там, тамошние людоеды так человека и называют: длинная свинья. А что? Если хорошенько подумать, то и правда, на самом деле-то! И длинный он, человек, а уж свинья-то какая! И уж если говорить взаправду, положа руку на сердце, то истинная свинья и есть человек. Потому как поступает он — по-свински.

— А мне учёные люди говорили, что и по своим генам человек тоже близок к свинье. Дескать, что придумали всякие там врачи из свиньи разные там органы вырезать и человеку их пересаживать. И приживаются, заразы!

Это полковник. Как говорит! И говорит, как пишет! По стилю речи Вася не отличал его от знакомых своего круга. И сразу же признал за своего. А уж после того, как полковник вынул из-за пазухи бутылку водки и, хитро подмигивая, разлил её по стаканам, также принесённым с собой, а потом, для закусывания, вынул из кармана бутерброды с салом, сыром и килькой… Вася даже обиделся, что его раньше не познакомили с таким хорошим человеком.

— Поди, сам-то с таким клёвым корешем давно кучкуешься, — с обидой говорил санитар. И шмыгал носом от обиды.

— Ты чё, Фриня? — говорил полковник и честно моргал глазами.

Фридрих только руками разводил.

Предложенный ему стакан бодяжной водки, того же шила, по сути говоря, из невесть какого спирта, невесть в каком подвале перемешанного с водопроводной водой и разлитого в плохо отмытые бутылки с этикетками известных марок, — только перекрестил размашисто и сказал вслух:

— Чур, меня! Изыди, нечистый дух, останься, чистый спирт!

Это немец-то!

— Я, тя научу, — говорил санитар, тоже крестил стакан с бодяжным шилом, после чего таращил глаза и, стараясь говорить басом, произносил дьяконским распевом:

— Господи! Не прими за пьянство, прими за лекарство!

Не пьём, господи, а лечимся!

Не через день, а каждый день!

И не чайными ложками, а стаканами!

И не за ради пьянство окаянного, а за дабы не отвыкнуть!

Залпом опрокидывал стакан, нюхал рукав и сипел хриплым голосом:

— Хорошо-то как! Прямо как Христос босыми ножками по душе прошёлся!

И кивал Фридриху на бутылку. А того от одного запаха только передёргивало.

Полковник веселился на славу. Щурил глаза, говорил серьёзным тоном сентенции алкогольного общения, типа: «Водка без пива — деньги на ветер!», «Закуска градус крадёт!», «Всяк выпьет, да не всяк крякнет!», «Иже её, мамочку, и монаси приемлют!».