– Не так уж плоха была моя жизнь.

Раф перевернулся на спину и уставился в потолок.

– Разумеется. Ну конечно. Всю жизнь валиться с ног под ударами и пинками людей, которые должны были поддерживать тебя и заставлять двигаться дальше. И утверждать, что эта жизнь «не так уж плоха».

– Откуда ты столько знаешь про мою жизнь?

– Я знаю то, что ты рассказывала. Об остальном могу догадаться.

Лизл приподнялась на локте и взглянула на него сверху вниз.

– Ладно, догадливый, поведай‑ка мне обо мне.

– Хорошо. Скажи, прав я или нет: твоим родителям ни когда не нравилось то, что ты делала.

– Не прав. Они...

Раф перебил ее:

– Они всегда строго судили тебя, правда? Хотя за все время учебы в начальной и средней школе ты получала только высшие баллы. Так?

– Так, но...

– Могу поспорить, твоя работа заняла первое место на научном конкурсе, так? Хотя ты целиком сделала ее сама. Без какой бы то ни было помощи родителей, – у которых всегда находились занятия поинтересней, – ты побила всех остальных, чьи отцы, братья и дяди, – которым, кстати, тоже было чем заняться, – сделали за них почти все. А что сказали твои родители, когда ты пришла домой и предъявила им голубую ленточку? Могу поспорить, вот что: «Очень мило, дорогая, а ты уже договорилась, с кем пойдешь на выпускной вечер?» Я не угадал? Она рассмеялась. – О Боже! Откуда ты знаешь?

– Могу поспорить, мать всегда приставала к тебе: «Брось книжку, встань, пойди куда‑нибудь, погуляй с мальчиками!»

– Да, правда! Правда! – Это просто сверхъестественно.

– Ты можешь сформулировать одну фразу, которая лучше всего отразила бы отношение матери к тебе за все время, пока ты росла?

– М‑м‑м... Я не знаю...

– Позволь предположить: «Что с тобой происходит?»

Эта фраза пронзила ее. Так и есть. Господи, сколько раз приходилось ей это слышать! Она кивнула

– Откуда...

– Твоя мать никогда, ни единого раза не сказала тебе доброго слова. Могу поспорить. Подлая сучка, которая не могла заставить себя выговорить, что ты хорошо выглядишь, не потрудилась завоевать твое доверие. Родители тебе внушали: «Ты, конечно, ребенок с головой, но что толку? Почему ты не ходишь на свидания? Почему бы тебе не одеться по моде? Почему у тебя нет друзей?»

Лизл уже чувствовала себя не так хорошо. Это уже задевало за живое.

– Ладно, Раф. Хватит.

Но Раф еще не закончил.

– А когда ничего не говорили и ничего не делали, тебя валило с ног то, что они ничего не говорят и не делают. Ни когда не ходят на родительские собрания, чтобы послушать что говорят о тебе учителя. Могу поспорить, они никогда не бывали на конкурсах, чтоб посмотреть, как твои работы одерживают победу над всеми прочими.

– Довольно, Раф.

– Но где‑то по дороге, к концу игры, отец вдруг поверил в тебя, могу поспорить. Пока ты росла, он все время боялся, как бы дочь не превратилась в ученого сухаря и не осталась навсегда прикованной к дому. Потом кто‑то ему сообщил, что заработанные тобой баллы позволяют считать тебя первоклассным кандидатом в ученые и получить бесплатное образование в одном из университетов штата. И он прозрел! Он вдруг обрел религию и стал ревностным почитателем Лизл.

Ей становилось очень больно.

– Прекрати, Раф. Я серьезно.

– Впервые в жизни он вдруг стал хвастаться своей дочкой, которая отправится в университет за большими баксами и вернет ему кое‑какие деньжата, потраченные на нее за все эти годы.

– Заткнись!

Это была правда. Абсолютная правда.