Мистер Сканторп, сидевший рядом, смутно понимая, что ей нужно оказать моральную поддержку, пытался ее развлечь, добросовестно показывая ей разные достопримечательности, мимо которых они проезжали. Она едва следила за его словами, но когда они достигли Вестминстера, она стала оглядываться вокруг, бессознательно ободренная респектабельным видом окружающих строений. Но карета тащилась дальше, и через удивительно короткое время было трудно представить, что отсюда было рукой подать до Аббатства, таким жалким было окружение. Неудачная попытка мистера Сканторпа развлечь ее, указав на нелепое кирпичное сооружение, бывшее, по его словам, исправительной тюрьмой Тотхилл Филдз, вызвала у нее такую сильную дрожь, что он поспешил заверить ее, что тюрьма так переполнена уголовниками, что там уже не осталось ни единого места.

Следующей достопримечательностью был ряд ветхих богаделен. За ними шла благотворительная школа, но в основном, как показалось Арабелле, район состоял из ветхих лачуг, древних домиков, пришедших в состояние крайнего упадка, и попадавшихся в изобилии таверн, неряшливого вида женщины стояли в дверях некоторых лачуг; полуголые дети бегали за проезжающими экипажами по грязной булыжной мостовой в надежде получить дар от джентльменов, одетых достаточно прилично, чтобы ездить в наемных экипажах; на углу за большим железным котлом сидела толстая женщина и разливала чай разноликой толпе, в которой были все — от каменщиков до пестро одетых молодых женщин; уличные крики эхом отдавались в узких переулках, кто-то предлагал уголь, кто-то скупал старое железо; а мужское население, казалось, состояло из мусорщиков, трубочистов и лиц неизвестных профессий с поросшими щетиной подбородками и шарфами, обмотанными вокруг шеи и закрывающими воротники рубашек.

Проехав мимо нескольких шумных переулков, извозчик свернул в нужный и, проехав еще немного, остановился у старого домика, с облупившейся когда-то белой краской на оконных рамах и выбитыми стеклами. В открытой двери в кресле-качалке сидела старуха и дымила глиняной трубкой; она разговаривала с молодой женщиной, державшей одной рукой пищавшего ребенка, которого она время от времени встряхивала и давала ему отпить из черной бутылки, к которой прикладывалась и сама. Арабелла не могла точно сказать, что было в этой черной бутылке, но она была убеждена, что это был крепкий спиртной напиток. Мысль о Бертраме моментально улетучилась у нее из головы, и как только мистер Сканторп помог ей выйти из кареты и стал тщательно очищать подол ее скромного батистового платья от приставших к нему соломинок. Она открыла свой ридикюль, достала оттуда шиллинг и повергла в изумление мать ребенка тем, что сунула монету ей в руку и сказала искренним голосом:

— Пожалуйста, купите ему молока! О, прошу вас, не давайте ему пить это!

И у старухи, и у молодой женщины отвалились челюсти. Старая ирландка первая пришла в себя и, залившись дробным смехом, объяснила Арабелле, что она говорит не с кем иным, как со Сью-Полпинты. Это мало что сказало Арабелле, и пока она стояла, силясь разгадать смысл этого прозвища, Сью-Полпинты, выйдя из оцепенения, бросилась перечислять свои беды и несчастья и предупредительно протянула руку ладонью кверху. Мистер Сканторп, покрывшись потом, потянул свою подопечную в дом, шепча ей на ухо, что ей не следует разговаривать с женщинами подобного сорта. Сью-Полпинты, которая не могла упустить такой возможности, пошла за ними, возвысив свою визгливую мольбу до крещендо, но была встречена у входа на шаткую, ничем не покрытую лестницу рослой молодой женщиной с прядями грязных светлых волос, лицо которой даже неумеренное потребление джина еще не успело полностью лишить его миловидности; она была одета в безвкусное платье, во многих местах покрытое пятнами, и с таким низким вырезом, что в нем можно было разглядеть грязный край нижней сорочки.