Обри было девять лет. В таком возрасте женскую половину человечества еще не огорчают ни веснушки, ни тонкие волосики, свисающие жиденькими прядками. Обри довольно сносно училась в недорогой частной школе, куда ее отдали родители. Она легко и охотно заводила себе друзей. Хуже обстояло дело с уроками музыки. Обри весьма скверно играла на трехчетвертной скрипке.

Если говорить о недостатках Обри, то величайшим из них было ее пристрастие засиживаться допоздна. Но в этом нужно винить ее родителей, позволявших девочке сидеть со взрослыми до тех пор, пока она не раззевается и сама не попросится спать. Даже в свои пять-шесть лет Обри редко ложилась раньше десяти. Иногда миссис Уолтерс спохватывалась и насильно укладывала дочь вовремя. Результатов это не давало: Обри не желала засыпать, а лишь ворочалась в постели. Так какой смысл мучить ребенка?

В девятилетием возрасте Обри уже ложилась спать одновременно с родителями, то есть в одиннадцать. Но это по обычным дням. Если же родители играли в бридж или куда-нибудь отправлялись, то девочка, разумеется, ложилась еще позже. Чаще всего родители брали Обри с собой. Ей нравилось везде, куда бы ее ни привели. В театре она не елозила на сиденье, не шаркала ногами, а сидела тихохонько, как мышка. В ночном клубе, пока родители коротали время за одной-двумя порциями коктейля, она с серьезностью девятилетней леди разглядывала сквозь стенки бокала с имбирным пивом и их, и окружающее общество. Шумная атмосфера ночного клуба, музыка и танцы приводили Обри в неописуемый восторг, и она зачарованно смотрела на все это как на волшебную сказку.

Иногда к ним присоединялся и дядя Ричард — брат матери. Они с Обри были добрыми друзьями. Он-то и подарил ей этих кукол.

— Забавная история приключилась со мной сегодня, — рассказывал дядя Ричард. — Иду я себе по площади Роджерса, прохожу мимо Морского центра… Эдит, ты, наверное, помнишь — доктор Хауэрд много лет арендовал там помещение под свой кабинет… И вдруг у меня за спиной что-то шлепается на тротуар. Я обернулся. Смотрю — эта коробка.

«Эта коробка» была белого цвета и размером чуть превосходила обычную обувную коробку. Она была довольно странным образом перевязана серой лентой. Сэм Уолтерс, отец Обри, с любопытством разглядывал находку Ричарда.

— Смотри ты, даже не помялась, — сказал Сэм. — Похоже, упала не с верхних этажей. А она что, именно так и была перевязана?

— Представь себе, да. Правда, мне пришлось немного сдвинуть ленту, чтобы заглянуть внутрь, но потом я опять ее расправил. Вы, верно, подумали, что я сразу же открыл коробку? Разумеется, нет. Я остановился, задрал голову и начал высматривать того, кто мог ее уронить. Я думал, что этот человек непременно должен выглядывать из окна. Но все окна были закрыты. Тогда я поднял коробку. Внутри что-то лежало, причем не слишком тяжелое. И сама коробка, и лента выглядели… словом, мне не показалось, что коробку выбросили намеренно. Короче говоря, я стоял с задранной головой, ждал, но поскольку никто не выглядывал из окон, я немного потряс коробку и…

— Понятно, понятно, — нетерпеливо перебил Ричарда Сэм Уолтерс. — Не надо лишних подробностей. Словом, ты так и не узнал, кто ее уронил, да?

— Да. Тогда я поднялся на четвертый этаж и стал заходить в помещения, расположенные над тем местом, где я подобрал коробку. В каждой комнате кто-нибудь да был, однако все уверяли, что подобную коробку видят впервые. Быть может, подумал я, коробка упала с оконного карниза. Но…

— Дик, а что там внутри? — спросила Эдит Уолтерс.

— Куклы. Целых четыре штуки.