– Ну что ж, хорошо.

На этом тему закрыли. До выстрела осталось тринадцать часов.

Меньше суток провел в камере Смольнинского РУВД Владимир Батонов. Меньше суток… Но и этого ему хватило за глаза. Слабоват оказался журналист, жидковат. Когда поздним вечером в мрачное помещение камеры вошел майор Чайковский, Батон был уже готов на все. Лишь бы вырваться отсюда.

Ему хотелось курить, ему хотелось жрать, ему хотелось в душ. Все эти радости остались в другой жизни. Вернется ли он в ту, другую жизнь – зависело от Чайковского. Это Батонов уже усвоил.

Выбритый, в белоснежной сорочке и при галстуке, в хорошем костюме явился перед ним Виктор Чайковский. А у Вовы галстук отобрали. И штаны ему приходилось поддерживать руками, потому что ремень отобрали тоже. И часов у него не было…

– Ну, как настроение, Владимир Николаевич? – весело спросил майор.

– Какое же тут настроение, Виктор Федорович? – Батонов пожал плечами.

– Э э… да вы, молодой человек, счастья своего не понимаете. Вот когда вас в Кресты переведут – тогда поймете. Там в камерах по пятнадцать человек сидят. Атмосфера, доложу я вам… Так что наслаждайтесь комфортом, пока вы еще здесь. А уж как переведут в Кресты…

– Виктор Федорыч! – почти крикнул Батонов. – Виктор Федорыч, я вас умоляю: не надо в Кресты! Скажите, что нужно сделать?

– Как что, голубчик? Вы меня удивляете… Чайковский брезгливо осмотрел краешек лежака и садиться не стал. Достал из кармана пачку «Мальборо». Закурил. Но Батонову предлагать не стал, а сам Вова попросить постеснялся.

– Вы меня удивляете… Сотрудничать надо, помогать правоохранительным органам.

– Так я же все, что хотите, я же…

– Здрасьте, я ваша тетя! Как же вы, гражданин Батонов, помогаете? Я вам русским языком объясняю: в редакцию вашей газеты затесался наркоман Обнорский Серегин. Он употребляет наркотики. Мало того, он их еще и продает. Я обращаюсь к вам за помощью в разоблачении этого подонка. А вы заявляете, что вам об этом ничего не известно. Фактически вы его покрываете. Так?

– Но я действительно ничего…– начал было Батонов. Но осекся, замолчал. Понял наконец то, чего от него ждут.

– А если я Серегина вам сдам…

– Послушайте, Батонов, что у вас за жаргон такой? Сдам!… Сдают бутылки пустые в приемный пункт. Со стороны послушать – мрак. Можно подумать, что я вам предлагаю дать ложные показания на невинного человека. Если вы знаете что то про преступные деяния Серегина – помогите следствию, уголовному розыску и себе, разумеется… ну, а не знаете…

– Я знаю! Знаю! Что я буду этого бандюшонка покрывать? – заторопился Батонов. – Но вы мне можете пообещать?… Если я солью информацию…

– Сливают говно в унитаз, а информацией делятся. Торг здесь неуместен, – строго сказал Чайковский, но тут же гораздо более мягко добавил: – Я всегда помогал и помогаю людям, которые помогают мне. Если человек осознал свой гражданский долг – зачем же его держать здесь? Тем более в Крестах? Если человек, даже и оступившийся, помогает раскрытию преступления, значит, это наш человек. Делать ему в этих стенах нечего.

Чайковский произносил свой монолог с откровенной иронией в голосе. При этом он даже не смотрел на Батонова. Скучно ему было и неприятно смотреть на этого продажного и трусливого индюшонка. Все реакции Батона он предвидел. Мотивы тоже были ясны. Чайковский, собственно, и не собирался к Вове сегодня, хотел подержать в камере еще денек. Но в середине дня ему позвонил полковник Тихорецкий и намекнул про интерес к делу Серегина. Намекнул, что нужно поторопиться…

Когда Чайковский закончил свою речугу, Батонов почти торжественно произнес:

– Виктор Федорович, я хочу дать чистосердечные показания о наркоторговце Серегине Андрее.