Она послушно закрыла глаза. Сделала глубокий, чуть дрожащий вдох, а затем медленный выдох. Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее ее плечи, ушло. Она снова стала просто девушкой из плоти и крови, а не напряженным клубком воли.

— Молодец, — похвалил я ее, убирая руки. В моем голосе прозвучало искреннее одобрение. — Думаю, для первого урока достаточно.

— Нет! — она тут же распахнула глаза. — Я хочу… я хочу еще попробовать!

Я вскинул брови. Упертая, чертовски упертая девчонка. Это качество, которое я уважал в людях больше всего. Не талант, не ум, а именно это бычье упрямство, заставляющее идти вперед даже когда кажется, что сил уже не осталось.

Кажется, я только на этом чувстве и двигался последние… а сколько я уже тут времени? По ощущениям целую вечность.

— Хорошо, — сказал я после короткой паузы. — Но сперва отдышись. Я пока «посмотрю» на одного из наших «клиентов».

Лидия, все это время молча наблюдавшая за нами из своего угла, едва заметно вздохнула, но ничего не сказала.

Я подошел к одной из холодильных камер. Снова этот скрежет металла по металлу, шипение воздуха. Я выдвинул полку, расстегнул молнию на черном мешке, откинул плотную ткань.

Внутри лежал мужчина лет тридцати пяти. Лицо было спокойным, почти безмятежным, если не считать запекшейся крови в уголке рта. Но торс… Это было кровавое месиво. Множественные пулевые отверстия, темные, почти черные дыры в пропитанной кровью одежде. Кажется, это был тот самый, которого расстреляли у барной стойки.

Я «включил» зрение. Его психея, слабая, тускнеющая, была похожа на изорванную в клочья ткань. Она была пронизана десятками темных узелков, пульсирующих сгустков боли и предсмертного ужаса. И каждый — отпечаток пули, разорвавшей не только плоть, но и душу.

Мог ли я его спасти как Корнея? Мысль была холодной, отстраненной, почти академической. Я прикинул шансы. Нет, ноль. Абсолютный, неоспоримый ноль. У Корнея была одна рана, которую я отчаянно пытался залатать. Здесь же решето. Это все равно что пытаться вычерпать воду из тонущего корабля наперстком. Или вилкой. Бесполезно.

И как мне теперь посмотреть, что с ним случилось? У Улины был один узелок, как и у Сычева. А здесь десятки. К каждому прикасаться по отдельности? Я почувствовал, как по спине пробегает холодок. Каждое такое прикосновение — это погружение в чужую агонию. Пережить это один раз — тяжело, два — уже на грани. Но десятки раз подряд… Я не был уверен, что мой разум выдержит такое.

А что если прикоснуться ладонью ко всей области сразу? Не выискивать отдельные узелки, а воспринять всю картину целиком? Получить не отдельный кадр, а весь фильм, пусть и смонтированный в хаотичном порядке. Чего гадать? Сейчас и попробуем.

Я протянул свою энергетическую руку, мысленно формируя ее не в виде пальцев, а в виде широкой, почти бесформенной ладони. Осторожно, едва касаясь, я накрыл ею всю область груди, там, где концентрировались эти темные сгустки.

И волна чужих воспоминаний, густая и горячая, как кровь, накрыла меня с головой.

Глава 22

На этот раз это не были рваные, смазанные обрывки, как раньше. Картина была объемной, четкой, наполненной звуками, запахами, ощущениями. Словно я не просто смотрел чужое кино, а стал его главным героем, проживая последние мгновения его жизни с пугающей реалистичностью. Гримуар был прав — навык рос с каждой такой вылазкой в чужую память.

…Запах. Первое, что ударило в сознание. Запах старого дерева, дешевого табака и жареной рыбы. Не тот изысканный аромат, что царил в «Мышлен», а простой, честный, мужской запах, который бывает только в таких местах, где собираются люди, чья жизнь — это работа и риск.