— Конечно нет, — наконец сказал он, не открывая глаз. — По крайней мере потому что ты спас мне жизнь уже во второй раз. То, что мы друзья, уже второй момент. Но, ради всего святого, что у тебя есть, — он открыл глаза, и его взгляд стал жестким, — молчи об этом. Не давай никому повода проверить тебя.

А затем он осекся. Его брови сошлись на переносице, во взгляде мелькнуло новое, острое подозрение.

— Погоди. А не ты ли тогда убил эльфийку в порту-то?

— Нет, — я покачал головой. — Мои изыскания обошлись без жертвоприношений.

Ну… кроме одной. Души Виктора Громова. Но об этом ему знать было не обязательно.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Этот разговор… он был как исповедь. Тяжелая, выматывающая, но необходимая. Я впервые мог поговорить с кем-то, кто понимал. Почти понимал.

— Но есть и одна беда, с которой я хоть с кем-то теперь могу поделиться.

— Ну-ка, — он устроился поудобнее, его интерес перевесил усталость.

— Тебе не казалось странным, что со мной постоянно таскаются две девчонки? — спросил я, скрестив руки на груди.

— Допустим. Ты сказал, что они твои новые сотрудницы на обучении. Но ты их и вправду много где с собой приводишь. Я и подумал, что любовниц завел.

Я хохотнул. Если бы все было так просто.

— Они не могут отойти от меня дальше чем на сто пятьдесят метров, — я смотрел ему в глаза, наблюдая за его реакцией. — По иронии судьбы они обе пришли ко мне в ту самую ночь, когда я проводил ритуал. И оказались в радиусе действия. Наши души… можно сказать, связались. А еще они не могут причинить мне вреда и кому-нибудь об этом рассказать.

Корней молчал. Долго молчал. Его лицо, обычно такое живое и выразительное, превратилось в каменную маску. Он смотрел на меня, и я видел, как в его голове одна за другой рушатся привычные картины мира.

— Ты меня разыгрываешь? — наконец спросил он, продолжая смотреть на меня с ожиданием.

— Нет.

Одно слово. Оно упало в стерильную тишину палаты, и мне показалось, что я слышал, как оно ударилось о кафельный пол. Я смотрел на Корнея, на его бледное лицо и изможденное от кровопотери лицо, и ждал.

Он медленно выдохнул. Звук был похож на шелест сухих листьев. Его рука, свободная от капельницы, слабо дернулась в странном жесте.

— Но это… это абсурд. Бред. Это просто невозможно! — выпалил он голосом человека, чей мир только что треснул по швам. — Магическая связь… Сто пятьдесят метров… Виктор, ты хоть понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — я подался вперед, опираясь локтями на колени. Больничное кресло из кожзаменителя холодно скрипнуло. Я смотрел ему прямо в глаза, не пытаясь ни убеждать, ни оправдываться. — Поверь, я бы и сам хотел, чтобы это было бредом. Чтобы я проснулся в своем доме, и всего этого не было. Но это есть. Корней, просто подумай. Логически. Ты же сам все видел.

Я говорил ровно, почти отстраненно, словно излагал анамнез редкого, но хорошо изученного заболевания. Это была единственная манера, которая сейчас могла сработать. Не эмоции, а анализ.

— Думаешь, я по доброй воле стал бы таскать за собой повсюду двух девиц, которые мечтают вонзить мне нож в спину при первой же удобной возможности? Которые пришли ко мне в дом, чтобы убить, Корней. Убить. А теперь живут под моей крышей, убирают мой дом и спорят, кто сегодня будет готовить ужин. Зачем мне этот цирк, если бы не было причины? Зачем мне появляться с ними на приеме у Муравьевых, зная, какой это вызовет скандал? Чтобы пощекотать себе нервы? Мне их и без того щекочут каждый день.

Аргументы ложились на стол один за другим.