В кастрюле закипала подсоленная вода. На раскаленную сковороду полетели тонкие ломтики бекона. Через минуту кухня наполнилась дурманящим ароматом жареного мяса. Бекон зашипел, заскворчал, его края начали подсыхать, превращаясь в хрустящие, золотистые кружева.

— Лидия, будь добра, натри сыр, — сказал я, не оборачиваясь. — Мелкая терка.

Она без слов взяла кусок пармезана и терку. Я слышал за спиной ровный, методичный скрежет. Девушка работала так же сосредоточенно, как и с уставом Коронерской службы в первые дни, превращая твердый сыр в воздушное облако.

Я выложил обжаренный бекон на бумажное полотенце, чтобы впитался лишний жир. В той же сковороде, на вытопившемся ароматном сале, я быстро обжарил мелко нарубленный чеснок — лишь до появления запаха, чтобы он отдал свою остроту, но не успел сгореть. В миске взбил пару желтков со сливками, добавил туда натертый сыр, щепотку черного перца.

Спагетти, брошенные в кипящую воду, заплясали в бурлящем водовороте. Я засек время, чтобы получилось аль денте, а не разваренные макароны, ставшие почти слипшейся кашей.

Когда паста была готова, я откинул ее на дуршлаг и тут же, горячую и дымящуюся, отправил в сковороду с чесночным маслом. Быстро перемешал, добавил хрустящий бекон и, сняв с огня, влил сливочно-сырный соус. Быстрое, энергичное движение — и соус от жара пасты загустел, превратившись в нежный, обволакивающий крем.

Я разложил пасту по тарелкам, щедро посыпав сверху оставшимся пармезаном и свежемолотым перцем.

— Готово.

— Вкусня-я-ятина! — протянула Алиса, нависавшая над тарелками.

Мы ели прямо на кухне за небольшим столом. Просто, без свечей и хрустальных бокалов. Алиса не соврала. Она уплетала всю вилку за вилкой с усердием заправского матроса. Лидия же ела медленно, с присущей ей грацией, но ее пустая тарелка в конце сказала больше любых слов.

После ужина они, не сговариваясь, принялись мыть посуду. Я не стал им мешать. Поднялся к себе, чувствуя, как приятная тяжесть в желудке смешивается с густой, свинцовой усталостью. Конечно же, потянуло спать. Кровь стала отливать от всего организма прямо к желудку, веки налились тяжестью и желали схлопнуться. И я был с ними солидарен.

Я стоял посреди помещения. В комнате было темно. Я включил небольшую настольную лампу, которая осветила комнату теплыми желтыми тонами.

— Ты бы хоть поел чего, — раздался в тишине знакомый безэмоциональный голос гримуара. — А то скоро ветром сдувать будет.

— Я вточил целую тарелку, — ответил, развалившись на кровати в чем было.

— И что, наелся? На один зуб положил, — буркнул гримуар. — Тебе сейчас нужно восстанавливаться, а ты себя гробишь постоянными разрядками резервуара почти до нуля. И обучение у тебя из-за этого тоже вроде бы продвигается, но один такой рывок отбрасывает в методичности на целые недели. Это как взяться за штангу, сорвать себе спину и потом полгода не прикасаться к ней вообще. Смекаешь, о чем я?

Я усмехнулся. Забота. От говорящей книги. Мир точно сошел с ума.

— Не переживай, профессор. Я знаю, что делаю, — я, встал, подошел к креслу возле книги и присел. — Давай лучше о деле. У меня к тебе вопрос. Теоретический.

— Слушаю, — в голосе гримуара послышался интерес.

— Эта связь. Между мной и девушками. Можно ли ее… модифицировать?

— В каком смысле?

— Увеличить радиус, — сказал я прямо. — Не разорвать, нет. Я понимаю, что это скорее всего невозможно. Но хотя бы растянуть. Чтобы они могли жить своей жизнью, а не быть привязанными ко мне на сто пятидесятиметровом поводке.