Она взяла удостоверение, повертела его в руках, внимательно изучила мою фотографию, затем снова посмотрела на меня. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание — спасибо желтой прессе, теперь мое лицо, кажется, знала каждая собака в этом городе.

— Палата триста семь, третий этаж, — нехотя процедила она, возвращая мне документ. — Но туда нельзя. Карантин.

— Ясно, спасибо, — я состроил любезную улыбку и, не дожидаясь дальнейших возражений, направился к лестнице.

Третий этаж. Длинный, тускло освещенный коридор, выкрашенный в унылый казенный цвет: синий низ примерно на пятьдесят сантиметров и белый верх до потолка. Я нашел нужную дверь. Табличка на ней гласила: «Палата интенсивной терапии. Посторонним вход воспрещен». Я проигнорировал надпись, огляделся и, осторожно приоткрыв дверь, и заглянул внутрь.

Палата была одноместной. На кровати, опутанный проводами и трубками капельниц, лежал Арсений Вяземский. Тот самый, настоящий. Его лицо было бледным, почти восковым на фоне белоснежной подушки. Густая борода казалась темным, инородным пятном. Он спал или был без сознания, его грудь мерно вздымалась в такт писку мониторов, регистрирующих сердечный ритм.

Я вошел и тихо прикрыл за собой дверь.

Тишина в палате была почти абсолютной, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры. Я замер на месте в нескольких шагах от кровати, давая себе секунду, чтобы оценить обстановку и собраться с мыслями. Вот он. Человек, который был ключом если не ко всему, то как минимум ко многому, что происходило в городе.

Я сделал глубокий вдох и закрыл глаза, активируя свое особое зрение.

Мир вокруг растворился, уступив место серой, бесформенной дымке. А на кровати, там, где лежало изможденное тело, горел огонек. Его психея.

Она была не похожа ни на одну из тех, что я видел раньше. Не яркое, мечущееся пламя Алисы, не холодная звезда Лидии, не мутные багровые сгустки матросов. Психея Вяземского была… тусклой. Она светилась слабым, ровным, почти белым, как мел, светом. Она была целой, без видимых разрывов и темных узлов, но в ней не было жизни. Словно лампа, в которой почти перегорела нить накаливания. Иссушенная, выпитая до дна.

Чем-то напоминала то, что было с Вересаевым из-за картины.

Сделав несколько бесшумных шагов, я приблизился к кровати. Воздух вокруг него был холодным. Я медленно, с предельной осторожностью, протянул руку к его психее.

Глава 8

В тот миг, когда кончики моих энергетических пальцев коснулись белесого, мерцающего облака его души, мир взорвался.

Это было не похоже на то, что я испытывал раньше. Не плавное погружение и рваные кадры. Это был удар. Внезапный, оглушающий поток чужой жизни, обрушившийся на мое сознание с силой сорвавшейся с гор лавины. Я видел все словно на ускоренной перемотке, будто кто-то лихорадочно крутил ручку старого кинопроектора.

Вот Вяземский поздно возвращается домой. Темная, пустынная улица, свет фонарей тонет в густой листве платанов. Его шаги гулко отдаются в тишине. Он идет неторопливо, погруженный в свои мысли. Я ощущаю его легкую усталость после долгого дня, предвкушение домашнего уюта.

Внезапно — шаги за спиной. Легкие, почти неслышные. Словно кто-то босой шлепает по асфальту. Арсений Романович останавливается, оборачивается. Пусто. Только тени деревьев пляшут на тротуаре. Он стоит, настороженно прислушиваясь. Тишина. Лишь далекий гул города. Вяземский пожимает плечами, решив что ему послышалось, и продолжает путь.

Вот он уже у своего дома. Кованая ограда, массивные ворота. Он достает ключ, вставляет его в скважину. Я чувствую холод металла в его пальцах, слышу тихий щелчок механизма.

И в этот момент — удар. Резкий. Тяжелый, где-то чуть ниже затылка.