Экзамены. Зубрежка по ночам. Запах старых книг и крепкого кофе. И чувство триумфа, когда я видел свое имя в списках, поступивших в Имперскую Медицинскую Академию. Я выбрал этот путь сам. Не потому, что так хотел отец, а наперекор ему. Я хотел доказать и ему, и себе, что могу добиться чего-то без его денег и его имени.

И это бунтарство, которое возникло в прежнем Громове, как я смог понять, обрело начало из-за холодности близкого человека. Но… но что их развело по разные стороны баррикад?

Эти воспоминания… они были чужими, но живыми. И я не просто смотрел их, как кино. Я чувствовал их. Чувствовал подростковую неуверенность, первую влюбленность, горечь разочарования, пьянящий вкус свободы.

И в какой-то момент я понял — что-то изменилось. Тело. Это чужое, одолженное тело, которое я носил раньше как плохо сшитый костюм, вдруг… село по фигуре. Оно перестало подтормаживать, перестало сопротивляться.

Те резкие, злые выпады, то почти неконтролируемое желание врезать кому-нибудь побольнее, которые были так не свойственны мне, Алексею Воробьеву — они ушли. Или, вернее, приглушились, стали… моими. Я все еще чувствовал их отголоски, эту громовскую ярость, но теперь я мог ее контролировать. Словно я не просто захватил этот организм, а… ассимилировался. Сросся с ним.

Или… или он со мной?

Я медленно выдохнул. Головная боль отступила, но не до конца. Я посмотрел на свои руки — длинные, с тонкими, аристократическими пальцами. Теперь мои руки.

— Вот мог бы ты, Громов, — сказал я в тишину комнаты, — ответить на мои вопросы. Думаю, часть проблем рассосалась бы сама собой.

— Он тебя не слышит, — раздался со стола знакомый безэмоциональный голос гримуара. — От него ни рожек, ни ножек не осталось. Только маленькая доля сознания, которая и та медленно растворяется в твоей психее. Ты поглощаешь его, подселенец.

Я не удивился. Я это чувствовал.

— Можно было не комментировать, — сказал я устало. — Это и так было ясно.

— Пф, умный, что ли? — проворчал гримуар.

— Не бурчи, — я откинулся на подушки и потянулся к телефону.

Раз уж прошлое заперто, нужно заниматься настоящим. Я нашел в списке зашифрованных чатов контакт Шаи. Пальцы зависли над экраном. Что написать? «Привет, как дела, не хочешь помочь мне найти древнего эльфийского мага, чтобы он расколдовал меня и двух девиц?» Идея, конечно, хорошая, но, пожалуй, я от нее воздержусь.

Нужно было что-то другое. Предлог. Логичный, не вызывающий подозрений. Я задумался, перебирая в голове варианты. И нашел.

«Есть какая-то информация по нашим друзьям?»

Глава 2

Я ждал ответа от Шаи пять минут. Десять. Взгляд, упертый в темный экран телефона, постепенно расфокусировался.

Тихий шелест дождя за окном, тепло кровати, усталость, накопившаяся за день — все это слилось в один убаюкивающий фон. Я и сам не заметил, как провалился в сон.

Дребезжащий звон будильника вырвал меня из вязкой темноты, в которой не было ни снов, ни отдыха. Пятница. Утро встретило меня тупой болью в затекшей шее и ватным гулом в голове. Телефон, выпавший ночью из ослабевших пальцев, лежал на полу. Я словно разгружал вагоны всю ночь и без перерыва. Примерно так ощущалось пробуждение.

Память тела — злой и удивительно капризный зверь. Ни с чем подобным ни в своей практике в прошлой жизни, ни вообще когда-либо я не сталкивался.

Мой разум, разум Алексея Воробьева, мог сколько угодно твердить, что письмо от Андрея Ивановича Громова — это всего лишь бумага с чернилами. Послание от чужого человека к его мертвому сыну.