Мы кивнули.

— Ну и валите.

Она снова уткнулась в телефон.

— Хамка малолетняя, — буркнула Алиса, на что Лидия одарила ее очередной снисходительной улыбкой.

— Милая, ты едва старше ее на пару лет.

— Все равно хамка!

Я умилился с этой сцены, тоже улыбнувшись.

Обитая кожзаменителем дверь с табличкой «ВХОД» была приоткрыта. Из-за нее доносились приглушенные звуки — стоны или вой. Я посмотрел на девушек. Лидия выглядела спокойной, но губы сжала плотнее. Алиса была полна предвкушения, глаза горят.

Я толкнул тяжелую, обитую кожзаменителем дверь, и мы шагнули внутрь. Воздух здесь был совсем другой. Густой, спертый, он пах дешевым антисептиком, как в приемном покое захудалой больницы. Из-за двери раздавались приглушенные, записанные на пленку стоны.

Дверь за нами захлопнулась с тяжелым стуком. Почти сразу же раздался лязг — с той стороны опустили тяжелый засов. Мы оказались в узком, тускло освещенном коридоре. Стены были выкрашены в казенный зеленый цвет, который, кажется, со времен царя Гороха использовали во всех лечебницах Империи. Краска облупилась, обнажая под собой слои грязи и штукатурки. С потолка свисала одинокая лампочка, подрагивавшая в такт далекому гулу, похожему на работу старого компрессора. По ногам тянуло сквозняком.

— Психлечебница, — констатировала Лидия. — Какая оригинальная идея.

— Мне уже не нравится, — прошептала Алиса, придвигаясь ко мне ближе.

Декорации были дешевыми, почти карикатурными. Ржавчина на решетках, закрывавших боковые проходы, была слишком яркой, нарисованной поверх серой краски. Но мозг, этот легковерный орган, все равно реагировал на знакомые образы. Атмосфера заброшенности и безумия, пусть и созданная на скорую руку, делала свое дело.

И в этот момент лампочка над нашими головами мигнула раз, другой, и погасла, погрузив коридор в абсолютную, непроглядную темноту. Одновременно с этим истошный, записанный на пленку вопль разорвал пространство.

Я не успел ничего сказать. Две руки почти синхронно вцепились в мои предплечья. Справа Алиса. Я ощутил, как ее пальцы стиснули ткань моей джинсовки с силой. Слева Лидия. Ее хватка была другой. Жесткой, контролируемой, словно она схватилась не от страха, а из необходимости найти твердую опору в этом внезапно исчезнувшем мире. Я почувствовал, как они обе прижались ко мне, и в душном воздухе коридора смешались два тонких аромата их духов.

Я стоял неподвижно, исполняя роль якоря в этом маленьком шторме. В голове промелькнула мысль: классический, почти эталонный прием. Лишить зрения, усилить слуховое восприятие через пугающий звук. Примитивно, но всегда работает.

— Громов, — раздался рядом ледяной, почти шипящий шепот Лидии. — Что ты, мать твою, себе позволяешь?

Я нахмурился в темноту, не понимая. Ее пальцы все так же сжимали мое предплечье. Мои руки были неподвижны. Что ей могло почудиться?

— В смысле?

— В коромысле. Какого черта ты лапаешь меня за задницу? — ее шепот был заряжен таким количеством сдерживаемого аристократического негодования, что, казалось, мог заморозить воздух.

Вот это поворот. Мой мозг, на секунду сбитый с толку абсурдностью обвинения, мгновенно включил режим анализа. Мои руки здесь. Правую держит сама Лидия, левую стискивает Алиса. Обе руки полностью обездвижены. Значит…

— Это не я, — ответил ровно.

И в тот же миг прямо перед нами с оглушительным скрежетом и вспышкой стробоскопа распахнулась одна из боковых решеток. Свет ударил по глазам, выхватив из мрака фигуру, стоящую буквально в тридцати сантиметрах от нас. Высокую, неуклюжую, в грязном больничном халате. На лице уродливая резиновая маска, изображающая безумную, оскаленную гримасу. В руках — бензопила. Инструмент взревел, и там, где должна была отсутствовать цепь, что-то завертелось, высекая искры, с неприятным и пугающим жужжанием.