Дочь смотрела на его усталое, постаревшее лицо, на глубокие морщины у глаз, на то, как дрогнули его пальцы, все еще сжимавшие книгу. И фраза, стучавшая в ее голове, вдруг обрела ясность.

«Пока еще не стало поздно».

Все доводы разума, все заготовленные фразы, вся аристократическая выдержка рассыпались в прах. Она увидела не упрямого старика, не тирана, сломавшего ей жизнь. Она увидела просто отца. Единственного, который у нее был, и который мог в любой момент уйти, оставив после себя лишь этот дом и горечь несказанных слов. Без примирения. Без понимания.

На глаза навернулись слезы, горячие и жгучие. Она не стала их сдерживать. Сделав судорожный вдох, Лидия шагнула вперед и бросилась ему на грудь, обняв крепко, отчаянно, по-детски.

Старик Морозов застыл от неожиданности, его руки так и остались расставлены в стороны. Он не понимал, что происходит. Лидия ощутила, как под ее щекой царапает колючий вельвет его пиджака, вдохнула родной, почти забытый запах. А потом его руки опустились ей на плечи, на спину. Неуверенно, почти робко, он начал ее гладить, словно опасался, что одно неверное движение, и дочь, как зверек, умчится в ночь.

— Тише, дорогая, тише. Что случилось? — его голос, обычно строгий и повелительный, стал растерянным и мягким. Он бросил книгу на тумбу у входа.

Лидия лишь крепче вцепилась в него, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Она плакала не от горя. Она плакала от облегчения.

— Он тебя обидел? — Голос отца стал жестче, в нем зазвенел металл. — Этот негодяй Громов что-то с тобой сделал? — Он аккуратно взял ее за плечи и чуть отстранил от себя, заглядывая в заплаканное лицо. — Ты только скажи, я сейчас же поеду и заморожу его, а затем вздерну на первом же суку!

Сквозь слезы она увидела его глаза, полные ярости и отцовской тревоги. И эта ярость, направленная не на нее, а на воображаемого обидчика, вдруг показалась ей трогательной. Лидия улыбнулась, утирая тыльной стороной ладони мокрые щеки.

— Нет, пап. Все в порядке. Громов… — она сделала паузу, и улыбка стала шире, яснее, — Громов замечательный.

Отец замер, его брови поползли вверх, выражая крайнюю степень изумления.

— Просто я… я по тебе соскучилась.

Они прошли по холлу. Отец молчал и шел рядом, чуть впереди, и в его напряженной спине, в том, как неловко он держал руки, чувствовалось смятение. Он не знал, как реагировать. Эта внезапная вспышка чувств, этот порыв, разрушивший годами выстроенный барьер, выбил его из колеи.

Он привел ее на кухню. Но здесь, в отличие от парадных залов, чувствовалась жизнь. Пахло свежей выпечкой и травами. На большом столе стояла ваза с розами, на плите что-то тихо булькало в кастрюле. Это было царство ее мамы.

Они сели за стол друг напротив друга, не зная, как начать дальнейший разговор.

Лидия понимала — первый шаг снова за ней. Он не начнет. Его гордость и статус главы рода Морозовых не позволят. Она глубоко вдохнула.

— Пап.

Он поднял на нее глаза. Взгляд настороженный, но внимательный. Она протянула через стол руки и накрыла его ладони. Он не отстранился. Ее пальцы были холодными, его — теплыми, сухими.

— Я действительно очень соскучилась, — сказала она тихо. — Я знаю, мы… мы не привыкли так говорить. Нас учили сдерживать чувства, быть выше этого. Нас учили гордости.

Она сжала его пальцы крепче.

— И эта гордость сыграла с нами злую шутку. Только из-за нее я тогда не смогла… не смогла нормально тебе все объяснить. О том, что я чувствовала к Артуру. Что он был для меня не просто увлечением. А ты… ты из-за той же гордости не мог принять мой выбор.

Голос дрогнул, но она заставила себя продолжать.

— Папа, мы живем не в прошлом веке.