Его речь стала плавной, размеренной. Исчезли слова-паразиты, исчезло заикание.

Он рассказывал случай из своей молодости, когда ему, зеленому интерну, привезли труп циркового глотателя шпаг, и как они всей кафедрой гадали, от чего тот умер, пока не нашли внутри, в желудке, проглоченную зубную щетку, которая вызвала перфорацию.

— … и представляете, Виктор Андреевич, — усмехался он, крутя яблочную дольку в пальцах, — профессор смотрит на эту щетку, потом на шпагу, которая лежала рядом с вещами покойного, и говорит: «М-да, коллеги. Профессиональная деформация. Человек всю жизнь глотал холодное оружие, а убила его борьба за гигиену полости рта».

Он тихо рассмеялся грудным смехом, в котором не было ни нотки истеричности.

Я тоже улыбнулся, оценив иронию.

— Да уж, жизнь лучший драматург, — согласился я. — Нарочно не придумаешь.

Я смотрел на него и ловил себя на мысли, что передо мной сидит совершенно другой человек. Умный, начитанный, с отличным чувством юмора и, судя по всему, с огромным багажом знаний, которые он почему-то прячет за маской недотепы.

Зачем?

Защитная реакция? Или он просто раскрывается только в узком кругу, когда чувствует себя в безопасности?

Мы выпили по второй. Потом по третьей.

Бутылка опустела наполовину. В комнате стало теплее, уютнее. Свет лампы отражался в коньяке, создавая янтарные блики на столе.

Мы говорили о литературе, о политике, о том, как изменилась Москва за последние годы. Я больше слушал, потому что жил последние двенадцать лет в Крыму. Крылов оказался на удивление интересным собеседником, который не пытался лебезить или понравиться. Он просто вел диалог на равных.

— Ну, пора и честь знать. Засиделся я у вас, Виктор Андреевич. А нам обоим завтра нужен ясный ум, хоть и выходной, но режим сбивать не стоит.

— Согласен, — я тоже встал.

Александр Борисович начал собирать со стола свой нехитрый реквизит. Завернул остатки шоколада в фольгу, яблочный огрызок аккуратно положил в салфетку. Бутылку он решительно пододвинул ко мне.

— Это вам. Презент. Допьете как-нибудь на досуге, под настроение.

— Спасибо, — не стал отказываться я.

— Еще раз спасибо за вечер, Виктор Андреевич, — он протянул мне руку. — И еще раз приношу извинения за предоставленные неудобства и мою… кхм… суетливость днем. Нервы, знаете ли.

— Пустое, Александр Борисович, — я пожал его сухую теплую ладонь. — Все мы люди, все мы человеки.

Я проводил его до порога.

— Сами дойдете? — спросил я с легкой улыбкой, кивнув на коридор. — Не заблудитесь?

— Конечно, — он усмехнулся и показал пальцами жестом «чуть-чуть». — Мы ж с вами всего по три капли. Что со мной станется? Я, знаете ли, старой закалки. Меня полбутылкой с ног не свалишь.

Он поправил пиджак, который снова, словно по волшебству, приобрел свой привычный мешковатый вид, и шагнул в коридор.

— Тогда доброй ночи, Александр Борисович.

— И вам, Виктор Андреевич. Приятных снов.

Он развернулся и неспешной, уверенной походкой направился к лестнице. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Закрыв дверь, я дважды провернул ключ в замке.

Я вернулся к столу, взял початую бутылку коньяка и посмотрел на нее на свет. Янтарная жидкость покачивалась внутри.

— До чего, все-таки, странный мужчина, — пробормотал я вслух, покачивая головой. — Невероятно странный.

* * *

Дверь за спиной захлопнулась.

Всё прошло даже не гладко. Всё прошло идеально.

Громов купился.