Я почти увидел, как его губы скривились в знакомой едкой усмешке, от которой сводило скулы и ждал продолжения. Ждал насмешек над моими «догадками», и требования не лезть не в свое дело. Но затем он сказал иное:

— Делай как считаешь нужным.

Слова были лишены эмоций, но все равно ошеломили меня. Что значит «делай, как считаешь нужным»? Это ли Андрей Иванович Громов, которого я знал по чужим воспоминаниям?

Но я старался сохранять спокойное лицо. Если этот человек смирился со своим положением и понимает, что собственная строптивость до добра больше не доведет, а боязнь смерти перекрывала все прочие внутренние протесты, то тогда становилось понятно его поведение.

Проще говоря, старик Громов не хотел умирать. Он боялся смерти, но всем своим видом старался этого не показывать. Да и глядя на его состояние, мне казалось, что Андрей Иванович страшился не самого факта, что он умрет, а того, что предшествовало перед этим. Глядя на него, я невольно вспомнил строчки одного соотечественника из старых времен:

'Не хочу умирать. Мне не выдержать смерти уму.

Не пугай малыша. Я боюсь погружаться во тьму.

Не хочу уходить, не хочу умирать, я дурак,

не хочу, не хочу погружаться в сознаньи во мрак'.

— Могу я зайти в дом? — уточнил я на всякий случай.

И вопрос был задан не просто так. Мы не виделись больше десяти лет, и наши отношения, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Я не мог себе позволить войти в его дом с ноги и начать распоряжаться, словно «Царь во дворца. Иди то, делай сюда». Не в моих правилах.

Отец посмотрел на меня искоса, его густые седые брови слегка приподнялись, создав на лбу сеть глубоких морщин. В его запавших глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление, а может, и на упрек.

— Это и твой дом в том числе, Виктор, — сказал он.

На язык тут же закрутились слова: «Нет, это не мой дом». Хотелось сказать, что мой настоящий дом остался там, в другой жизни в Москве другого мира. Что этот особняк для меня не более чем музей всякой старины. Место, откуда Виктора Громова когда-то с позором изгнали.

Но мысль эта, едва родившись, тут же угасла под напором фактов. Ведь если отбросить сантименты, кто сейчас здесь хозяин? Кто принимал решения последние недели, разгребал завалы чужого прошлого и определял, как будет жить это тело? Я.

Ощущение отчужденности никуда не делось. Этот мир все еще был для меня чужим, но, как ни крути, а он фактически стал моим.

Я снова присел на край стула, подвинувшись ближе к кровати. Осторожно, чтобы не задеть катетер, я положил свою руку на его, лежавшую поверх одеяла. Его кожа была сухой, прохладной, как старый пергамент. Я закрыл глаза и включил зрение.

Его психея была все такой же тусклой, но за то время, что прошло с момента нашей последней встречи, она не изменилась. Душа держалась примерно на том же пограничном уровне, что и в карете скорой помощи. Та крохотная искра, которую я в него вдохнул, не погасла, а напротив, оставалась и продолжала поддерживать организм.

Я отделил от своей психеи еще одну крохотную частицу энергии и направил ее по каналам отца просто чтобы укрепить то хрупкое равновесие, что мы достигли, затем выключил зрение.

Глаза отца на мгновение изменились, в них промелькнуло недоумение, словно он… ощутил то, что я сделал. Или мне показалось? Я не был уверен. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел, пытаясь разгадать, что скрывается за лицом, которое он знал всю жизнь и не видел последние примерно десять лет.

— Спасибо, — сказал я, мягко улыбнувшись, убирая руку. — За дозволение.

— Да… — замялся Андрей Иванович, его голос прозвучал неуверенно. Он откашлялся, словно прочищая горло от неловкости. — Не за что, сын.