— Никто не опускает руки, — он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз я увидел в них не только усталость, но и профессиональную досаду врача, столкнувшегося с необъяснимым. — Мы пытаемся разобраться. Собираем консилиумы, консультируемся с коллегами из других больниц и НИИ. Но, к сожалению, у нас пока нет ответа, что делать, — он выдержал паузу. — Мне очень жаль.

Он протянул мне руку, и я ответил на рукопожатие. Его ладонь была сухой и прохладной.

— Если что-то изменится, мы вам сообщим, — сказал он и, не говоря больше ни слова, направился к лифту.

Я проводил его взглядом. Двери лифта закрылись, унося с собой последнюю надежду на простое медицинское объяснение. Мои подозрения в том, что это не просто обычная болезнь, крепли с каждой секундой.

Развернувшись на пятках, я направился к палате отца.

Дверь в палату, очевидно, была не заперта. Я толкнул ее, проходя внутрь. Воздух здесь был стерильным с легкой примесью антисептика, который явно добавляют для мытья полов, и одеколоном.

Палата была одноместной, просторной и обставленной по высшему разряду. У дальней стены, напротив широкой функциональной кровати, на стене висел большой плоский экран, на котором беззвучно мелькали кадры какого-то новостного канала.

Мой взгляд скользнул по оборудованию. Две тонкие прозрачные трубки тянулись от аппарата у стены к носу отца, подавая кислород. В вену на его левой руке была введена игла капельницы, из которой в его организм медленно поступал питательный раствор. На груди виднелись датчики, провода от которых уходили к монитору у кровати.

На экране мерно, в такт биению сердца, пульсировала зеленая линия. Цифры, показывающие давление и сатурацию, были в пределах нижней границы нормы. Ритмичный, безразличный писк кардиомонитора — пип… пип… пип… — был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Он лежал, приподнятый на подушках, и смотрел в телевизор. На нем была простая больничная пижама, но даже в ней он сохранял остатки былого аристократического лоска. Седые волосы аккуратно зачесаны, на тумбочке у кровати дорогие часы, смартфон и книга. Но мой профессиональный взгляд видел не это. Я видел крайнюю степень истощения, которую приметил еще тогда в особняке.

— Виктор.

Его голос, тихий и хриплый, заставил меня вырваться из размышлений и сконцентрировать внимание на нем. Андрей Иванович заметил меня и выключил телевизор пультом, указав слабой рукой на стул, стоявший у кровати.

Я сел, поставив локти на колени. Какое-то время мы просто молчали.

— Я рад, что ты приехал, — сказал он наконец, повернув голову в мою сторону.

Внутри меня почти мгновенно завертелась буря негодования.

Рад? Ты же сам меня выгнал. Вышвырнул, как ненужную вещь, на край Империи, лишь бы не видеть, не слышать.

Я глубоко вдохнул, осаживая чужую волну эмоций.

— Что стало поводом для того, чтобы ты решил меня пригласить обратно? — спросил я ровно, без эмоций.

Он слабо усмехнулся, и эта гримаса лишь сильнее подчеркнула его изможденность.

— Знаешь, я ожидал, что ты начнешь ругаться, кричать, упрекать. Или что ты вообще не приедешь, проигнорируешь мое письмо. Но ты ответил. Спокойно, по-деловому. Я не ожидал даже этого. А сейчас вот ты сидишь рядом и вместо упреков просто задаешь вопросы. Я не узнаю тебя, Виктор.

— А я не узнаю тебя, — ответил я, обводя взглядом его исхудавшую фигуру, аппаратуру, палату. — Где тот статный, волевой мужчина, который во всех искал характер? Передо мной его нет.

— Твоя правда, — вздохнул он. — Его больше нет.

— Так что же стало поводом? — повторил я свой вопрос, глядя ему прямо в глаза. — Кроме того, что ты, прости меня за прямоту, отец, умираешь.

Он на мгновение замер, затем его губы скривились, и он медленно, с натугой, цыкнул зубом.