За информационной стойкой сидела женщина средних лет в строгом медицинском костюме. Она подняла на меня спокойный вопросительный взгляд.

— Я к Громову Андрею Ивановичу, — сказал я. — Виктор Громов. Сын.

Она кивнула и ее пальцы, что меня удивило, стали довольно быстро набирать на клавиатуре какую-то информацию, после чего она снова подняла взгляд на меня.

— Да, Виктор Андреевич. Третий этаж, блок интенсивной терапии. Лифт в конце коридора налево. Вас там встретят.

Я направился к лифту, указанному женщиной за стойкой. Его створки из полированной стали отражали размытый, вытянутый силуэт. Я нажал на кнопку, и двери беззвучно разъехались, приглашая внутрь.

На этаже лифт плавно остановился, и двери открылись. Я шагнул в коридор третьего этажа. Здесь было значительно тише, чем внизу.

Впереди, метрах в двадцати, из палаты, где со слов девушки на ресепшен располагался мой отец, вышел человек. Дверь тихо закрылась за ним, а сама фигура двинулась мне навстречу.

— Прошу прощения, — обратился я, когда поравнялся с ним. — Я Виктор. Виктор Громов. Можете сказать мне, что случилось?

Мужчина лет сорока в идеально белом врачебном халате остановился и повернул на меня голову. Чуть всклокоченные темные волосы создавали впечатление человека, который только что оторвался от напряженной умственной работы, а висевший на шее стетоскоп довершал почти клишированный образ медработника.

— Здравствуйте, — поздоровался он. Голос у него был спокойный, с легкой хрипотцой. — Геннадий Олегович. Заведующий отделением.

Он кивнул в сторону, приглашая меня отойти дальше по коридору, хотя вокруг не было ни души. Мы сделали несколько шагов и остановились у большого панорамного окна с видом на парк.

— Ваш отец, — начал он, глядя не на меня, а на верхушки деревьев, — находится в состоянии, которое, боюсь, ни один врач не сможет объяснить с научной точки зрения. Все его жизненные показатели падают. Он быстро теряет вес, угасает.

Он сделал паузу, затем повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— И я, как врач, говорю вам прямо: если ничего не изменится, его время идет на несколько недель, если не на дни.

Я молча кивнул. Моя собственная реакция удивила меня самого. Внутри не было ни шока, ни боли, ни даже отголоска той сыновней тревоги, что должна была бы возникнуть. Призрак Виктора Громова во мне молчал, словно эта новость касалась не его отца, а совершенно постороннего человека.

Судя по всему, моя реакция слегка смутила Геннадия Олеговича.

— Вы поняли, что я имел в виду? — уточнил он.

— Абсолютно точно, — ответил я. Голос прозвучал ровно и глухо. — Геннадий, я коронер. Смерть для меня — такой же рядовой случай, как и утренняя чистка зубов. Даже смерть близкого человека.

На его лице промелькнуло понимание, смешанное с удивлением. Он словно не знал, как реагировать на такое хладнокровие.

— А, — только и сказал он. — Понимаю.

— Но все же я обязан спросить, — продолжил я, переходя на сухой, деловой тон. — Есть какие-то шансы? Надежда на лучшее? Какие обследования делались, какие анализы брались?

Он отвел взгляд, уперевшись им в зелень парка.

— Мы сделали все, что только возможно, — начал он перечислять монотонно, как зачитывая отчет. — Общий и биохимический анализ крови. МРТ всех органов. УЗИ брюшной полости, кардиограмма, энцефалограмма. Все показатели в пределах возрастной нормы. Никаких опухолей, воспалительных процессов, патологий. Кроме того, что ваш отец буквально иссыхает, по всем остальным показателям он здоров как бык.

— И вы просто так опустите руки? — спросил я без единой ноты упрека.

— Никто не опускает руки, — он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз я увидел в них не только усталость, но и профессиональную досаду врача, столкнувшегося с необъяснимым.