Она молчала, но я видел, как напряглись ее плечи под моим плащом. Она слушала.

— Тот день… я его помню в деталях. Обычный день. Я закончил очередное вскрытие, сдал отчет… — смешок сам сорвался, — за который меня обещали убить, и поехал домой. Дождь, пробки, запах остывшего асфальта и бензина. Я ехал и думал о том, что мне осточертели эти треклятые анонимные угрозы, а еще что надо бы заехать в магазин и купить чего-нибудь на ужин. Банально, правда?

Я усмехнулся, но смех получился коротким и безрадостным.

— А потом на перекрестке со мной поравнялась машина. Повернув голову в их сторону, я не успел ничего понять. Увидел лишь балаклавы. Затем ослепляющая вспышка и глухой хлопок, который я скорее почувствовал, чем услышал.

Вспоминать об этом было почти не больно, хотя в памяти все еще жил тот последний миг. Ощущение рассыпающегося стекла на коже, запах пороха, и удивление. Незаданный вопрос: «как же так?».

— А потом я очнулся. Здесь. В этом мире. В этом теле. В той самой кладовой, посреди магического круга. Первое, что я почувствовал — жуткая головная боль и тошнота. Первое, что услышал — острый запах ладана, пота и страха. А увидел… — я сделал паузу, — двух девушек, которые хотели меня убить. Лидия Морозова и Алиса Бенуа. Они пришли отомстить Виктору Громову за то, что он с ними сделал. Одна тыкала в меня револьвером и требовала поднять руки, а вторая валялась без памяти в полуметре, сжимая стилет.

Я замолчал, не зная, чего дальше от нее ожидать. Что она рассмеется мне в лицо, или посмотрит с жалостью, как на сумасшедшего. Возможно, если бы не ее заклинание, то эльфийка вызвала бы скорую помощь и попросила доставить в ближайший дурдом. Или просто развернулась и ушла, навсегда вычеркнув меня из своей долгой жизни.

Шая молчала. Она медленно отвернулась от меня и подошла к самому краю балюстрады, достав из кармана тонкую сигарету. Раздался щелчок открываемой крышечки, после чего последовало закономерное «чврррк», вспышка и огонек, что на мгновение осветил ее сосредоточенное лицо, выхватив из мрака острые скулы и линию сжатых губ.

Она сделала глубокую затяжку, выпустила в ночной воздух тонкую струйку дыма, которую тут же подхватил и унес ветер. Я смотрел, как она курит, и ждал.

И в этот момент тело предало меня. Старая, въевшаяся в каждую клетку этого организма привычка Виктора Громова взвыла, требуя своего. Я почти физически ощутил фантомный вкус табака на языке, почувствовал, как пальцы сами собой дернулись, ища в кармане несуществующую пачку.

— Что ж, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. Дым от сигареты окутывал ее голову легкой, призрачной дымкой. — Теперь мне, по крайней мере, ясно, почему твое поведение так разительно отличается от того, что я видела в досье.

Я шумно выдохнул, уперевшись локтями на балюстраду. Итак, она продолжает со мной диалог. Как минимум это значит, что она приняла этот факт как истину и не сочла меня поехавшим.

— Ты даже себе представить не можешь, насколько это тяжело. Постоянно быть не собой. Постоянно анализировать, контролировать каждое слово, каждый жест, чтобы не выдать себя. Играть роль человека, которого ты презираешь, и расхлебывать последствия его поступков.

Я повернул голову, взглянув на нее. Шая тоже смотрела на меня, продолжая затягиваться горьким дымом.

— Знаешь, я почему-то был уверен, что ты обо мне читала перед тем как ехать в Феодосию, — сказал я с кривой усмешкой. — Изучила достаточно материалов, чтобы сделать определенные выводы.

— Я изучала, — согласно кивнула она. Тлеющий табак снова на мгновение осветил ее лицо. Ветер играл с ее прядями.