— Мы можем запуститься хоть завтра! Ну, через неделю! Проверить проводку, снять консервацию, нанять людей — и все! Верфь жива! Она не умерла!

Она схватила меня за руки, сжимая их с неожиданной силой.

— Спасибо! Спасибо тебе! Это… это невероятно!

Я улыбнулся, глядя на ее восторг. Было приятно видеть ее такой. Живой, полной энергии, настоящей. Не жертвой обстоятельств или девчонкой, которая металась в размышлениях о своем поступке, а Алисой Бенуа, дочерью трудолюбивого рода, поднявшегося за счет своего ума и навыков.

Но тут ее улыбка начала медленно угасать.

Восторг сменился задумчивостью. Она отпустила мои руки и сделала шаг назад, оглядываясь вокруг. Теперь в ее взгляде читалось не только счастье, но и мыслительный процесс.

Она посмотрела на идеально сохранившиеся станки. На целые окна. На крышу, в которой не было ни одной дыры.

— Погоди… — медленно произнесла она, и ее брови сошлись на переносице. — А зачем?

Она повернулась ко мне, и в ее глазах застыл такой же немой вопрос, как у Лидии и у меня, который начал беспокоить и меня с той самой секунды, как я увидел смазанный замок на воротах.

— Зачем они выкупали верфь? — спросила Алиса, и голос ее стал тихим и серьезным. — Для чего, если они ей, судя по всему, не пользовались и ни дня.

— Не знаю, Алиса, — честно признался я, пожимая плечами. — Всё, что я могу тебе сказать, так это то, что на момент продажи меня никто в курс дела не вводил. Да и меня оно…

— Мало интересовало, понимаю, — закончила она за меня, ничуть не обидевшись.

Ее мысли уже были далеко от причинно-следственных связей прошлого. Сейчас её разум работал исключительно в режиме инженера-оценщика. Она ловко, словно белка, вскарабкалась на какую-то металлическую махину, после чего достала телефон и включила фонарик. Луч света выхватил из полумрака маслянистый блеск штоков и шильдик завода-изготовителя.

Алиса прищурилась, что-то пробормотала себе под нос, сделала несколько снимков с разных ракурсов, а затем, уперевшись коленом в металл, быстро застрочила что-то в заметках.

— Гидравлика сухая… уплотнители, похоже, живые… — донеслось до нас ее бормотание.

Она спрыгнула вниз с грацией кошки, но тут же устремилась к следующему станку.

В течение следующих двадцати минут мы с Лидией превратились в немых зрителей театра одного актера. Я прислонился к колонне, наблюдая за этим рыжим вихрем, который носился по цеху. Алиса лазила по стремянкам, заглядывала в распределительные щитки, проверяла натяжение каких-то ремней, крутила вентили (которые, к моему удивлению, поддавались) и фотографировала, фотографировала, фотографировала.

Ее пальцы касались холодного металла с нежностью, с какой мать гладит ребенка. Она слышала музыку в скрипе петель и поэзию в технических характеристиках. По крайней мере это то, что я себе представлял, наблюдая за ней.

К концу этой импровизированной инспекции Алиса напоминала уже не столько леди, сколько чумазого, но очень счастливого трубочиста. На щеке красовалось черное пятно от смазки, на джинсах появились пыльные разводы, а руки были черными по локоть.

— Всё, — выдохнула она, спрыгивая с последней осмотренной платформы и отряхивая ладони, что только усугубило ситуацию с грязью. — С первичным осмотром справились.

Она убрала телефон в карман, и ее глаза практически светились зеленым светом от удовольствия.

— Мне надо будет созвониться с рядом людей, чтобы они смогли приехать и проверить то, в чем я не сильна.

— А есть такие позиции? — я картинно поднял брови, изображая искреннее удивление и растягивая губы в широкой улыбке. — В которых ты не сильна?

Конечно, она не могла быть экспертом во всем. Это физически невозможно.