Найд опустился вниз, сквозь корни уснувших трав и вдоль корней древесных, полных золотого сока и уходящих на неведомую глубину, к подземным водам, берущим исток еще дальше и глубже, в полной оранжевых огоньков жизни тьме. Их было больше, чем звезд на ночном небе, и он почувствовал их желание отдать — так, наверное, чувствует пчела полные нектара цветы. И уподобился пчеле, и пил, забирая от каждого помалу, и отдавал крохотные частички себя взамен, собирая и копя, обращая тысячи маленьких светов в один все побеждающий Свет. И когда уже казалось, голова взорвется от затопившей все белизны, наболевшее место за лобной костью открылось, будто что-то разошлось и уступило, дало дорогу другому и новому, чтобы никогда больше не закрыться.

Золотой поток устремился в детское тело через ладони Найда. В этот момент он и ребенок стали одним. Найд взял на себя боль малышки, а взамен питал измученную плоть жизнью, своей и заемной, зная, что Свет сам найдет путь туда, где он нужнее всего. Хрустальная музыка звучала в ушах, и наполняла пальцы, покалывая острыми гранями, и уходила в землю, и возвращалась с новыми нотами, пока Найд не почувствовал себя колоколом — пустотелым, но дающим звук, когда вселенная стучала изнутри в стенки его сердца.

Все кончилось внезапно. Темный и полый, Найд упал на землю, подломившись в спине. Он лежал неподвижно, втягивая воздух мелкими глотками, — собственная грудная клетка казалась тяжелой, как могильная плита. Перед глазами висел густой туман, и в мутной пелене что-то двигалось, медленно приподнималось над землей.

— Цветочки! Смотри, какие красивые, — тонкий голосок лепетал над ним, захлебываясь от восторга. — Тебе какие больше нравятся, беленькие или синенькие?

Под нос Найду ткнулось что-то щекотное, с фиалковым запахом. Он сморгнул, с трудом отвел свинцовую голову назад — и сквозь редеющий туман разглядел букет подснежников и лиловых крокусов в детской руке. Кое-как подоткнув локоть под бок, Анафаэль приподнял непослушное тело. Он по-прежнему лежал в сени ясеня, но снег на макушке холма растаял, и над распаренной землей качали нежными головками цветы — в начале зимы здесь наступила весна.

— И те и другие, — ответил он на вопрос Альмы и наконец отважился взглянуть в ее лицо. От страшной раны не осталось и следа. Даже шрама не было — только в приоткрытом ротике не хватало передних зубов, явно молочных.

Снег, вмерзший в почву за пределами зачарованного круга, заскрипел под чужими шагами. Ноа с выражением лица, повторявшим детское, присел на корточки перед Альмой и накинул ей на плечи теплое одеяло. Найд благодарно улыбнулся: одежда девочки была заскорузлой и местами еще насквозь мокрой от крови.

— Ты так сиял! — прошептал монашек, протягивая Альме желтый крокус, дополнивший ее коллекцию. — Ярче Света Милосердного. Теперь уходи, тебе нельзя больше здесь.

— А где мама? — щебетала тем временем малышка, вытягивая тонкую шею из грубошерстного одеяла, как птенец из гнезда. — Я хочу подарить ей цветочки.

— Сейчас, сейчас пойдем к маме, — Ноа поднялся на ноги и подхватил на руки шерстяной сверток. — На опушке леса есть зимовник для пчел — там, где монастырская пасека. Ищи сожженную березу, под ней. Схоронись там и жди меня. Только обязательно дождись!

— Я хочу кушать, — пискнула Альма и доверчиво положила русую головку на плечо Ноа. Монашек подозрительно хлюпнул носом и, не оборачиваясь, зашагал с холма.

Глава 14

Собирательница мертвых

— Их «черепахи» так пердели в блоке! Мало того что наших от вони вырубило, знать всю чуть не потравило!

— Ага, а то бы Лунной никогда не взять верх.