— Князь, Чиф, это Жерех, — послышалось в шлеме. — Как меня слышно?

— Жерех, это Князь. Слышу тебя хорошо. Выдвигайся на свет моего фонаря, — скомандовал я. — Только под ноги смотри.

И, правда, чего только нет на дне Невы. Потерянный судовой якорь, телега и даже остов шлюпки успел заметить.

Да и Бог бы с этим мусором, я не нанимался дно Невы чистить. Для этого специальные службы есть, а если нет, то пускай заведут. Главное, что подводная связь работает, как и задумывалось.

А что это мимо меня плывёт. Чья-то порванная юбка?

— Чиф, погляди вокруг, там вверх по течению никого не насилуют?

— Карп и Окунь, пока костюмы не надели, пробегитесь по берегу вон до тех сараев…

Глава 13

В продолжение, о юбках. На самом деле тревога оказалась наполовину ложная. Наполовину, потому что, откуда бы взяться женской одежде в Неве около Морского корпуса? Не на Стрелке же около Биржи женщин насилуют — там ведь советами достанут. Ну а, правда жизни такова, что Пётр Исаакович успел познакомиться с московской вдовушкой-купчихой Минаевой, пока мы с его братом купали в реке нашу подводную стаю.

При слове купчиха у многих, скорее всего, перед глазами встаёт образ дородной бабы за самоваром с картины Кустодиева, которая только и знает, что чаёвничает, пока её супруг занимается делами.

На самом деле этот стереотип не имеет ничего общего с действительностью. Во время церемонии освящения колодца, которое обещал устроить адмирал Карцов, дядя познакомил нас с миловидной русоволосой женщиной лет тридцати пяти.

Как выяснилось при нашем знакомстве, купчиха прибыла в столицу по делам, а заодно для того чтобы навестить сына, который является курсантом Морского Корпуса. Оказалось, что в Корпусе обучаются не только дети дворян, но имеются места и для других сословий. В общем, так получилось, что Пётр Исаакович, как владелец воздушного перла принимал участие в постройке дома над колодцем и дальнейшем обустройстве территории вокруг него, а сын купчихи вместе с сокурсниками был придан дяде как рабсила. Так и встретились два одиночества — мой дядя и вдова.

Яркие орехового цвета глаза Екатерины Матвеевны излучали доброту и ум, а на лице играла лёгкая улыбка. Её уверенная осанка выдавала в ней энергичного и целеустремлённого человека. На женщине был элегантный тёплый габардиновый плащ, меховая опушка которого удачно подчёркивала цвет её глаз. Голова купчихи, как и положено при церковных обрядах, была покрыта платком. Завершал образ, висящий на руке замшевый ридикюль, расшитый мелким бисером.

— А ничего так мадам, — заметила Лариса, рассмотрев наряд Екатерины Матвеевны, — И за собой следит, и одежда со вкусом подобрана. У неё, Александр Сергеевич, один только платок от Мерлиной дороже твоей кареты стоит.

Угу, на платок я тоже внимание обратил и вспомнил, как долго торговался и сколько заплатил в Ревеле за головной убор, подаренный позже в Михайловском дворовой девке.

— И какие же дела у Вас Екатерина Матвеевна в Санкт-Петербурге, за исключением посещения сына? Если это, конечно же, не секрет, — поинтересовался я у купчихи во время праздничного обеда, устроенного директором Корпуса после освящения колодца.

— А нет никакого секрета, Ваше Сиятельство, — с милой улыбкой на губах ответила женщина. — За английскими красками для своей мануфактуры я в столицу приехала.

— У нас в стране всё так плохо с красками для тканей, что нужно их закупать в Англии? — искренне удивился я.