Я молча кивнул, хотя он и не мог этого видеть. Кивнул, вкладывая в этот жест всю свою тревогу, гордость и отцовскую боль. Всю веру в то, что он справится. Что вернется. Потом так же тихо прикрыл дверь, оставляя его наедине с голосом авгура и бездной, которая ждала за порогом сна.

Я вернулся к окну и приготовился ждать. Самое трудное в любой операции — это ожидание. Когда ты не знаешь, что происходит, жив ли твой человек, нужна ли ему помощь. Когда можешь только надеяться.

* * *

Безмолвная поддержка Макса, которую Грэг почувствовал скорее сердцем, чем разумом, придала ему сил. Что-то теплое коснулось его сознания — не слова, а ощущение. Ощущение того, что его любят. Что в него верят. Что дома его ждут.

Этого хватило, чтобы отпустить последние остатки страха.

«Хорошо, — голос Иди в его сознании потеплел. — Ты готов. Теперь позволь сознанию отделиться от тела, как дым от огня. Не борись с этим ощущением. Доверься мне».

Это было самое страшное — ощущение распада. Словно его «я», его личность, расплеталась на тысячи тонких нитей. Холод, не похожий на обычный холод воздуха, начал просачиваться в него. Это был холод пустоты, холод отсутствия жизни. Границы тела размывались, становились условными. Он чувствовал себя каплей воды, готовой раствориться в океане.

Паника метнулась вверх, как пламя, но он удержал ее. Кольцо. Якорь. Холодный металл на пальце — единственная реальная, осязаемая вещь в этом мире тающих границ. Он сжал пальцы и почувствовал острые грани геральдического орла, выгравированного на печатке. Почувствовал запах оружейной смазки из потайного механизма клинка.

«Да, — прошептал голос Иди. — Именно так. Держись за него».

Отрыв произошел внезапно. Серая, предрассветная дымка, в которой он парил последние мгновения, треснула, как яичная скорлупа, и он провалился сквозь разлом в нечто осязаемое и душащее.

Он упал.

Нет — не упал. Он рухнул вниз, но вместо удара увяз в чем-то липком и живом. Земля под ногами была черной, маслянистой, и она двигалась. Медленно, как густая смола, но настойчиво. Она чавкала при каждой попытке сделать шаг, словно пыталась засосать его, поглотить, переварить. От нее исходил запах — сладковатый, тошнотворный запах гниения и разложения, смешанный с чем-то металлическим. Запах старой крови.

Грэг поднял голову и замер от ужаса.

Небо. Оно было кроваво-красным, цвета засохшей крови, и по нему, как вскрытые вены великана, расползались багровые трещины. Они пульсировали, точь-в-точь как те, что он видел над разрушенным Дальнегорском, но здесь они были ближе. Намного ближе. Из них не просто сочилась тьма — они источали концентрированное отчаяние, такое плотное и осязаемое, что оно давило на плечи, как тяжелый плащ.

Воздух был густым, тяжелым, наполненным не просто звуками, а шепотом. Тысячи голосов сливались в единый, монотонный, сводящий с ума гул. Это были голоса страха, боли, одиночества — всех тех, кто заблудился в этом мире и был поглощен им. Иногда из общего хора выделялись отдельные слова: «помогите», «больно», «холодно», «одиноко». Но чаще это был просто стон, вечный, безутешный стон умирающего мира.

Он огляделся и с ужасом узнал искаженные очертания. Это была Усадьба. Но не та уютная, залитая солнцем Усадьба, где он провел последние месяцы. Это была ее изнанка, ее больное, гниющее отражение.

Фонтан, где днем играли дети Ворониных, теперь извергал черную, маслянистую жижу. Она булькала и плевалась, выбрасывая вверх комья чего-то, что когда-то могло быть водой, а теперь стало концентратом всех страхов и кошмаров. Прекрасные мраморные статуи нимф и сатиров стояли на своих местах, но теперь они были сделаны не из камня, а из застывшей боли.