Тут Хродомер закричал неожиданно, что, мол, зачем же Валамира с Агигульфом утруждать? Можно сразу Снагу брехливого с Ахмой-дурачком отправить. Уж их-то Теодобад послушает! Уж их-то Теодобад уважает!

    Нет уж, добавил потом Хродомер, нужно мужа степенного посылать к Теодобаду. Чтоб дурацких выходок себе не позволял. Вот он бы, Хродомер, сам поехал, да село без присмотра как оставишь? Пускай Оптила, сын его, едет. Агигульф пускай мертвую голову Оптиле передаст, а Оптила ее отвезет и Теодобаду предъявит. И все, как надо, объяснит.

    Ибо Агигульфа только пусти в бург. Теодобад едва его завидит, так сразу и решит: не иначе как новое озорство затеяли молодцы. И на голову чужакову лишь как на озорство глядеть будет. А мы через то можем и своих голов лишиться. Пусть Оптила едет.

    Так Хродомер сказал.

    Дедушка Рагнарис тотчас же закричал: что значит - Хродомер село без присмотра оставить не может? Сказал бы прямо: из-за своего колодца с плохой водой от косогора с заветными лопухами отдалиться ему, Хродомеру, боязно. Всем ведь ведомо, что не любит Теодобад Оптилу. Ибо копание в навозе предпочел Оптила подвигам ратным.

    Неужто сам Оптила об этом забыл? Ведь неоднократно говаривал ему Теодобад при дружине своей. Дивился, как у отца, столь войнолюбивого, сын такой уродился. И много времени потратил в бурге Рагнарис, чтобы Теодобаду растолковать: в молодости, мол, да - войнолюбив был Хродомер, но как колодец выкопал, так к подворью и прикипел, точно каша к горшку. Не отскребешь. И сына такого же выпестовал, той же колодезной водой выпоил.

    Насчет озорства - да, тут Хродомер прав. От Агигульфа с Валамиром озорство одно. Но это оттого, что кровь молодая в них играет.

    Хродомер от злости аж побелел. А дядя Агигульф засмеялся обидно.

    Неведомо, чем бы все закончилось, если бы отец наш Тарасмунд не сказал вдруг:

    -  Пусть Агигульф, отец Фрумо, едет.

    -  Голову не отдам, - твердо сказал дядя Агигульф. - Я ее в бою добыл.

    -  Ты бы себе на плечи еще голову добыл, - заворчал дедушка Рагнарис. Палкой стукнул и громко заговорил, что во всем ему хродомеровы козни внятны. Не обмануть его Хродомеру. Не опутать Хродомеру его, Рагнариса, речами хитрыми. Не быть по-хродомерову. На алариховом холме тыну быть, а не на хродомеровом косогоре.

    Потому пусть едет Агигульф, сын Рагнариса, вместе с Агигульфом-соседом. И пусть эти два славных Агигульфа голову чужака предъявят и меч предъявят и поведают, как все было. Пусть, мол, дядя Агигульф говорит, а Агигульф-сосед пусть свидетельствует и подтверждает.

    И пусть не забудут оба: голову и меч показывая, о тыне надлежит напоминать неустанно. Мол, еще Аларих, отец Теодобада, людей обещал дать и помочь тын возвести. Вторым бургом наше село сделать намеревался. Да только пал геройски и кроваво, обещание свое исполнить не успев.

    И, сказав сие, дедушка наш руки не груди скрестил и на Хродомера, бороду выпятив, вызывающе уставился.

    Хродомер же лишь рукой устало махнул и проговорил:

    -  Ладно, пусть по-твоему будет, Рагнарис. Пусть оба Агигульфа едут. А только тын у меня на косогоре ставить надо. Место там сухое и просторное, общий амбар есть где возвести.

    И снова гомон поднялся. Стали старейшины насчет тына ругаться да пререкаться: где, мол, тын лучше ставить? Едва до драки не дошло.

    Так всегда бывает, когда о тыне речь заходит.

    КАК АХМА-ДУРАЧОК ХОЗЯЙНИЧАЛ

    Когда доблестные Агигульфы уехали, вышло так, что Ахма-дурачок и кривая Фрумо остались на хозяйстве.