Ахма курицу за ноги подхватил, как положено, и шмякнул ее головой на плашку. Стал секиру заносить, а секира-то тяжеленная, Ахме одной рукой не поднять. Агигульф-сосед и то с годами перестал ее с собой брать. Тут двух рук и то мало может оказаться. Ахма и взял секиру двумя руками, а про курицу позабыл. Та и вырвалась. Пока Ахма секиру заносил, чтобы курицу обезглавить, она уже была такова. Ахма секиру опустил, она в плаху глубоко ушла.

    Стал Ахма секиру вызволять, плаху вместе с секирой повалил и сам упал. Фрумо кричать на него стала, сердясь. И все свое кричит:

    -  Курочки хочем, курочки хочем!

    Ахма постоял столбом, а потом как заревет в голос, давай сопли и слезы размазывать.

    Тут с нашего двора донесся рев дедушки Рагнариса:

    -  Где они, бездельники? Где их носит?

    Мы с братом Гизульфом сразу поняли, что это он про нас. И убежали.

    И вовремя убежали. Успели в хлев нырнуть прежде, чем дед показался. Гизульф вилы схватил, а я просто наклонился, будто очищал что-то. Дед проворчал что-то и удалился.

    После снова рев его послышался. Он Ильдихо честил за что-то.

    Как мы с дядей Агигульфом на ту рыбалку сходили, так дед все время не в духе. Всем в доме достается, но Ильдихо - больше других.

    К вечеру, когда солнце к Долгой Гряде уже низко склоняться стало, вбежал к нам в дом Од-пастух. Мы Ода увидели и испугались. Запыхавшийся был Од, бледен и всклокочен. Будто галиурунны за ним гнались или впрямь царь-лягушка на село войной пошел. Не то чужаки объявились. Иначе зачем Оду-пастуху так спешить?

    У дедушки Рагнариса на лице мрачное торжество появилось. Дескать, говорил я вам! И сказывать Оду велел, потому что мы все молчали, ждали, пока дед распорядится.

    А Од говорить не говорил, только в сторону подворья нашего соседа Агигульфа показывал. И вдруг с той стороны верещание пронзительное донеслось. Это Фаухо-лиска, племянница хродомерова, надрывалась.

    Ясно стало - беда какая-то случилась. Мы с Гизульфом сразу подумали про ту секиру, что Ахма из дома взял. Ахма хоть и дурачок, а все же наш брат.

    Мать наша Гизела дернулась было бежать туда, но Од-пастух на Рагнариса глазищами своими дикими сверкнул. И головой мотнул. А дед понял его. Велел ей дома оставаться. Сам за Одом пошел. И мы с Гизульфом следом, только поодаль, чтобы деду на глаза не попадаться. Отца же нашего Тарасмунда дома не было.

    У агигульфова подворья творилось невероятное. Скотина блеет да мычит, собаки вертятся и гавкают. Од-пастух стадо по домам разводил, да только до Агигульфа-соседа и дошел. И люди толпятся. Женщины за щеки держатся, едва не плачут. С полсела, наверно, уже стояло.

    Дедушка Рагнарис на них цыкнул, чтобы расступились. На Фаухо рявкнул: замолчи, мол! За Хродомером беги.

    Сам на двор пошел, а мы из-за плетня глядеть стали.

    По всему двору в пыли лежали куры. Одни были мертвые, другие еще бились. По белым перьям размазывалась кровь. Гуси у Агигульфа были, тех тоже участь эта не минула. Пес дворовый на боку лежал, под брюхо кровь натекла.

    Ни Ахмы, ни Фрумо видно не было. Секира как была повалена, в плахе застрявшая, так и лежала. Ее и не трогали.

    Дедушка Рагнарис в дом вошел, велев остальным на двор не заходить.