Дядя Агигульф говорил, что негоже против военного вождя идти, непокорство являя. Ибо тын ставить надлежит, а Теодобад людей в подмогу даст. Гизарна вторил дяде Агигульфу и кричал, что не пойдет он, Гизарна, против военного вождя, ибо противится тому его воинское сердце. Валамир во всем был согласен с дядей Агигульфом.

    Валамир вот о чем говорил. Село наше, говорил Валамир, стоит плохо. С одной стороны Долгая Гряда обзор закрывает, с другой стороны - река. Неправильно село стоит. Надо было холм, что за рекой, оседлать, прежде чем Аларих покойный его своим курганом оседлал.

    Прежде-то почему наше село окрестные племена набегами не тревожили? Потому что знали - пестуют здесь свирепых воинов. Оттого и побаивались нас. Да и отсутствие тына подтверждением тому служило. Никого не боимся, ибо нас все боятся.

    До чужаков же не дошла еще наша суровая слава. И потому могут сдуру на село наше войной пойти.

    Дабы не случилось этого, нужно вот что устроить. Пусть день и ночь кипит в селе свирепая битва. Пусть бьются все со всеми. Пусть кони ржут, а собаки лают. Пусть рагнарисов край с хродомеровым косогором бьется, пусть двор с двором сражаются, пусть в домах между собой все бьются, шум великий учиняя. Дабы ведали враги наши, если к селу подступят: в нашем селе ничего, кроме священной ярости, нет.

    Зато ярости много.

    Биться до смерти не нужно, поправился тут Валамир, видя, как нахмурились дедушка Рагнарис с Хродомером, будто и впрямь вознамерились в бой кинуться. Можно только вид сделать, что бьемся. Главное - когда биться будем, почаще на Долгую Гряду взбегать. Если лазутчики чужаков от озера пойдут, увидят сразу, сколь много в нас священной ярости, и устрашатся. И отвернут от села нашего.

    Днем сами будем биться, а ночами, когда тьма закрывает все и не разобрать, кто есть кто, пусть рабы бьются.

    Хродомер ядовито осведомился у Валамира: все ли, мол, высказал, что на сердце лежало?

    Валамир сказал: все.

    Дядя Агигульф Валамира в скудоумии упрекнул. А вдруг чужаки войнолюбивы? Завидев нашу свирепую потеху, захотят поучаствовать. Тут-то нам и погибель придет.

    Валамиру-то хорошо, у Валамира рабы есть, а он, дядя Агигульф, - сам как раб, когда дедушка Рагнарис за него возьмется. Это дядя Агигульф так сказал.

    Дед Рагнарис молвил, споры долгие пресекая:

    -  До жатвы пусть сидят в роще, в засаде. Незачем против Теодобада идти. Как жатва начнется - Валамир пусть и дальше в роще остается. У Валамира дядька-раб толковый. А Агигульф чтоб к жатве домой явился.

    Валамир надулся и стал говорить, что за рабами все одно пригляд нужен. Кто за рабами его приглядит, покуда он, Валамир, за общее дело в роще лишения терпеть будет в готовности кровь пролить?

    Дедушка Рагнарис рявкнул, что он самолично приглядит. А заодно и за Валамиром - больно бойкий стал.

    На том и порешили.

    Валамир с Агигульфом в рощу уехали, волю теодобадову исполняя, да там и сгинули. В селе их почти не видели - дневали и ночевали в роще. Замечали только валамирову замарашку, Марду, что с кувшинами да с корзинами то и дело в рощу нахаживала. Только так и понимали, что герои наши в засаде еще живы.

    Все тихо было и спокойно. Один раз только Од говорил, что на дальнем холме вниз по течению всадника видел. Постоял на гребне и исчез. А может, и померещился всадник.

    Да и не до всадника этого было, потому что жатва начиналась.

    Гизульф уже почти взрослый. Поэтому дедушка решил: пора Гизульфу не только воинское умение постигать, но и к премудростям хозяйствования на земле привычку обретать.