— Что «Анхель»?! — проворчал я, чувствуя, что убить эту прекрасную гадюку все-таки не смогу — воспитание не позволит.

— Я же шутила! — воскликнула она. — У тебя нет чувства юмора! Я вовсе не собиралась вас убивать. Просто у меня возникла мысль, что неплохо бы вас напугать. Это такой оригинальный переход — от нежности к смерти.

— Сейчас ты можешь говорить все, что угодно. Если бы Марсела случайно не угостила очередью твоих холуев, то мы уже давно были бы нашпигованы свинцом.

Соледад заплакала, поникла, и мне стало ее жалко. Все-таки она была слишком красивая.

— Ладно, — сказал я, — Мэри, у вас есть где запереть эту дрянь?

— Да в любой каюте! — пожала плечами та. Я повел Соледад в свою каюту. Усадив ее со связанными руками на постель, запер дверь, отложил подальше автомат, а затем развязал руки. Соледад уткнулась в подушку и тихо плакала, шмыгая носом и всхлипывая.

— Перестань хныкать, — сказал я, — я знаю, что ты прекрасная актриса. Твои штучки действуют! Я уже начал думать, что ты и впрямь по-дурацки шутила… Но я ведь тебя спрашивал, шутишь ты или нет. А ты сделала серьезное лицо. Так когда ты играла, там или сейчас?

— Да, — зло призналась Соледад, — я хотела расстрелять вас, потому что вы все очень много знали, и таковы суровые законы жизни: не оставляй тех, кто знает о твоих деньгах. Я тебе могу сказать все, что я хотела делать дальше. Мы погрузили бы золото из клада Эванса и повезли бы его в Колумбию. У меня там есть связи, и я смогла бы положить в банк хорошую сумму. Потом мы бы взяли все, что осталось на «Санта-Фернанде», а под конец, когда все денежки лежали бы на моих счетах, я уничтожила бы всю свою команду вместе с яхтой и стала бы жить на проценты, ничего не делая, кроме как проворачивая кое-какие делишки через прорывные программы Джерри Купера…

— Вот это на тебя похоже, — согласился я. — Все?

— Нет! — взвизгнула Соледад. — Не все! Я бы не могла убить тебя! За те дни, что мы вместе, я полюбила тебя! Да, полюбила!

— «Мыльная опера» — так определил я этот жанр. — Ты хочешь меня разжалобить? Напрасно, малышка, ты считаешь меня круглым дураком… Кстати, а Джерри ты, случайно, не собиралась помиловать, или тебе уже не нужны его миллиончики?

Соледад, опухшая от слез, подняла лицо от подушки. Она, подурневшая, растрепанная, исцарапанная, вызывала у меня мерзкое сомнение в самом себе. Я все больше ощущал себя подлым садистом, издевающимся над беззащитной, честной и порядочной женщиной.

— Ты ведь лжешь все время, на каждом шагу, походя, — проворчал я, пытаясь подавить в себе жалость, но при этом непроизвольно обнял Соледад за плечи. — Ты все время говоришь одно, а думаешь другое, и от тебя можно ждать чего угодно! Если бы ты не пристрелила на моих глазах старика профессора и не отдала Астрид на растерзание своей банде, я бы мог думать, что ты из баловства плетешь всякие ужасы, а на самом деле — мухи не убьешь. Но когда ты влепила Бьернсону пулю в лоб, с легкостью и гнусными шуточками, — тут, знаешь ли, я поверил во все остальные ужасы. Даже в то, что ты приготовишь из моего члена кровяную сосиску…

— Да, все, что я тебе говорила, — правда. Я исповедалась перед тобой! Потому что ни к одному падре я уже не смогла бы подойти. Мне назначен ад, это я знаю.

— Господь разберется, — сказал я очень сердито, но при этом положил ей руку на грудь и стал рассеянно поглаживать прохладное тело, такое нежное, ласковое… на ощупь! Соледад прикрыла глаза, откинулась на мою руку, я опустил ее на подушку и, ужасаясь тому, что никак не могу преодолеть дьявольскую власть этой жуткой женщины, стал сдергивать с нее одежду… Бесстыжая каналья! Она умела подать себя даже человеку, которого чуть-чуть не скормила акулам!

— Анхель, — простонала она, — я так виновата… Я страшная, гадкая, мерзкая… Убей, убей меня!

Сейчас у меня были другие планы, и я не принял это всерьез.