— Да, просто они пока нам неизвестны.

— На самом деле, — успокоил я физика, — Сложности в случае с бомбой никак не нарушают наши расчеты для мирной станции. Тем более вот здесь вы и сами пишите, что проблема может быть решена за счет повышения концентрации урана-235. Чем его больше, тем сильнее может быть реакция, но для станции нам хватит и природных значений, а вот для чего-то больше…

— Нужно обогащать уран, — кивнул Курчатов, хлебнул чай и даже не обратил внимание, что тот вскипел лишь пару минут назад. Его сейчас интересовало только одно. — Но как это сделать? 238-й и 235-й отличаются лишь весом. Всего на три атомные единицы.

— Я смотрю, вы об этом тоже думали.

— Только в теории, — вздохнул Курчатов. — Единственное, что в таком случае приходит в голову — это перевод урана в газообразное состояние.

— Гексафторид урана.

— Очень токсичен, очень активен — эта гадость сожрет все на своем пути, но в теории можно было бы создать каскад фильтров, чтобы пропустить через них газ под давлением. Уран-235 чуть легче, чуть быстрее, и мы смогли бы постепенно отсеивать лишнее и повышать его концентрацию. Вот только для этого придется создавать эти самые фильтры с ячейкой в доли микрон, материалы и смазки, что не съест коррозия. И в огромных количествах! За один раз концентрация будет повышаться на доли процента, на один грамм будут уходить гигаватты энергии на работу только компрессоров. Так что тонны металла, десятки тонн смазок, сотни километров фильтров.

Я, кажется, впервые посмотрел на проблему создания атомной бомбы, как она выглядела в глазах тех, кто начинал над ней работать.

— А что вы думаете про газовые центрифуги, о которых писал Ланге? — спросил я. — Они тоже будут работать с газом, тоже потребуют море энергии, но в теории выглядят проще и смогут давать результат больше и быстрее.

— Все верно, о них я тоже размышлял, но там свои сложности, — Курчатов снова закопался в листы. — Вот, я примерно прикинул скорости центрифуги для нашей задачи, потом нашел на конференции лично Фрица и… Он подтвердил мои опасения: сейчас просто нет технической возможности создать подшипники, способные выдержать под сотню тысяч оборотов в минуту.

Я поджал губы. Обидно, но, если подумать, то в моей истории с газовыми центрифугами действительно успели только ближе к 1950-м, а до этого, выходит, справлялись с помощью тех же фильтров… Вот же, умеют люди найти решение!

— Другой вопрос, — я отодвинул записи Курчатова и посмотрел прямо на ученого. Какой он еще молодой, горящий своим делом, с таким совсем не жалко поделиться небольшим инсайдом. — Что вы думаете про трансурановые элементы?

— Элементы, которые тяжелее урана? — Курчатов сначала удивился смене темы, но быстро переключился. Все-таки деление атомов и все, что с ним связано — его конек. — Я читал про опыты Ферми в 1934-м, он утверждал, что смог их выделить, но теперь стало понятно, что это просто осколки распавшегося на части урана.

Именно так все и было, именно так все и считали.

— Но вы же верите, что они есть? Элементы тяжелее урана? — голосом искусителя спросил я и снова подвинул вперед листки, где Курчатов записывал по памяти мои расчеты. — Смотрите, для реактора мы считали реакцию урана-235, но 99 процентов вещества на самом деле занимает его собрат, уран-238. Мы знаем, что он точно не помогает реакции, но что же с ним происходит в реакторе?

Я подвинул лист Курчатову.

— Судя по сечению радиационного захвата, он ловит лишний нейтрон.