Тем временем мне представили Марину Дмитриевну, ей — меня, и хозяйка дома взялась исправлять все просчеты, допущенные до этого Игорем Васильевичем. На столе появился сахар-рафинад, откуда-то из шкафа достали вазочку косолапых мишек с фабрики «Крупской», а беседа о науке дополнилась самыми обычными рассказами о жизни. Так мне со смехом по секрету поведали, как их друг Антон Вальтер, сейчас работающий в Харькове, менял для шутки таблички на булочной и парикмахерской, спросили мнение об опереттах, которые так любила сама хозяйка дома, упомянули, как Курчатов болел туберкулезом, как боролся и с каким трудом выкарабкался. А под конец даже поделились личной историей о том, что Марина на самом деле по паспорту Мария, но после смерти родителей предпочла выбрать себе другое имя.

Такие простые разговоры, в самом вроде бы подходящем для них месте — за кухонным столом с салфетками в тон так любимых Курчатовыми крымских цветочных полян — а я неожиданно осознал, как у меня в голове трещат продуманные для всех встреченных в 1939-ом году шаблоны и трафареты. Гениальный ученый оказался простым человеком, который болел, шутил, а по вечерам, как оказалось, любил садиться с женой в кресло и читать вместе книги. Ничего нового, ничего важного, но почему у меня от всего этого мурашки по телу?

Я бросил взгляд на часы — надо было уже собираться.

— Кстати, чуть не забыла, — Марина Дмитриевна собрала мне с собой немного еды, но разговор был совсем не о том. — Я ведь занимаюсь общественной работой в ЛФТИ, сегодня ездила проверяла ясли для детей сотрудников… Так мне рассказали, что к нам с проверкой прислали человека из Москвы.

— По чью-то душу или просто так? — сразу посерьезнел Курчатов.

— Никто пока не знает, — покачала головой Марина Дмитриевна. — Одно точно: это кто-то из Наркомздрава СССР, и настроен он очень серьезно. Что-то связанное с новыми боевыми отравляющими веществами.

Курчатов сразу выдохнул: как ему казалось, нас этот интерес точно не касается. А вот я задумался. Ведь именно как БОВ я презентовал военным новое излучение и демонстрировал его эффект на крысах. И вот теперь вопрос: это забота со стороны родного государства или кто-то решил, что обнаружил мое слабое место?

Я попрощался с Курчатовыми, вышел из теплой гостеприимной квартиры навстречу холодному мартовскому ветру. Казалось, что тот даже захихикал, радуясь тому, как я ежусь под его порывами. Хотя нет, это просто шиза проснулась и горела желанием обсудить последние новости:

— А ведь тот, кто вызвал больших дядей из столицы считает, что мы его не вычислим, — она говорила и зловеще посмеивалась. Если бы уже не привык к ней, можно было бы и испугаться.

— А мы можем? Так-то про ту крысу, наверно, много кто слышал, — я вернул разговор в серьезное русло.

— Разве? — шиза была не против. — Мерецков, Иоффе, Романова, ну и те, кто потом прочитал ее доклад.

— Иоффе и Романову можно вычеркнуть, — сократил я список.

— Неужели, ты начал доверять людям?

— Нет, просто они точно знали, что результат подстроен, и радиация, хоть и опасна, но за четверть часа никого не сожжет.

— Тогда… — шиза не договорила, но и так все было предельно ясно.

Мне нужно было срочно увидеть Романову и расспросить ее про последние новости из нашего родного ведомства. Я дошел до общежития, увидел, что в коридоре никого нет, и быстро заглянул к девушке в комнату. Пусто, только почти выветрившийся запах ромашковых духов. И где ее так поздно носит?

Глава 23

Лиговский канал начали засыпать еще в прошлом веке, в 1920-х привели в порядок от Обводного до Международного проспекта.