— Это я написал и отнес в редакцию «Смены» ту статью, — сказал я, и все в комнате сразу посмотрели в мою сторону.

Попков с выпученными глазами, Иоффе — удивленно, Курчатов — непонимающе, Жданов — с сомнением.

— И зачем же вы это сделали, — спросил он. — Вы же понимаете, что это может стоить вам как места в комсомоле, научной карьеры, так и свободы.

Не могу не оценить его прямоту.

— Понимаю риски, но мне нужно было получить согласие на свой проект. Он нужен стране!

— Эта урановая станция, которую еще никто никогда не строил? Вы же понимаете, что зря потратили время стольких занятых людей?

— Это не просто станция, — я почувствовал, что упускаю инициативу, и, кажется, выбора не оставалось. До этого я не скрывал возможность создания бомбы, но старательно не делал на ней акцент. Сейчас же… — Это возможность создать бомбу такой силы, что даже одного взрыва хватит, чтобы стереть с лица Земли целый город.

— Про что еще расскажете? Советский человек не верит в чудеса.

— Это не чудо, это наука! В 1932 году Джеймс Чедвик открыл нейтроны, в 1934 Энрико Ферми научился бомбардировать ими ядра атома, доказав на практике, что человек способен управлять чем-то даже меньшим, чем еще недавно казавшиеся неделимыми частицы бытия. 1938 год — человечество научилось делить атом на практике, январь этого года — в Германии посчитали, сколько именно энергии может дать этот процесс. И все, теперь мир уже никогда не будет прежним.

— Изучение атома важно, но все-таки говорить, что это изменит мир — мне кажется, перебор, — не удержался и ответил мне Курчатов. Ну да, цифры по исследованиям Мейтнер и Фриша еще не общедоступны.

— Бомбардируя ядро урана нейтронами, мы разбиваем его на части. Огромная разница в массе и просто космическая скорость его разлетающихся осколков. Одно деление дает 200 мегаэлектронвольт, — я назвал цифру и увидел, как расширились глаза Курчатова. Он понимал, что за ней стоит. Для Жданова же можно будет добавить деталей. — Для сравнения при химической реакции горения угля, когда перестраиваются только оболочки атомов, выделяется только 4 электронвольта на один атом. Не мега! Итого разница аж в пятьдесят миллионов раз.

— Это верно? — Жданов посмотрел почему-то не на более старшего и опытного Иоффе, а на Курчатова.

— Я не видел этих исследований, но сравнение в целом корректно.

— Я видел, — вмешался Абрам Федорович, — И я тоже подтверждаю слова своего студента. Антонов, может быть сейчас вы расскажете, откуда у вас эта информация?

— Математическая модель деления урана — это мои собственные расчеты. Все остальное… Я просто считаю, что Советский Союз никак не имеет права проиграть в гонке, что начнется в самое ближайшее время.

— Так уж и гонке? — Жданов сомневался.

— Именно так! Причем участвовать в ней будут лучшие умы наших потенциальных противников. В Германии это нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг, который сохранил лояльность стране, несмотря на все гонения на ученых, устроенные Гитлером. В Соединенных Штатах и вовсе собирается целая команда обладателей нобелевских премий. Энрико Ферми, премия по физике 1938 года — сбежал из фашистской Италии как раз в прошлом месяце, Альберт Эйнштейн, физика, 1921 год — впрочем, насчет него не уверен, кажется ФБР считает его не очень лояльным, но он точно не пропустит столь важную тему. Артур Комптон, премия 1927 года, Эрнест Лоуренс, премия 1939 года.