|
Союз с Пруссией, который, казалось, должен был нести одни лишь победы, оказался для Турции фатальной ошибкой. Османская империя рухнула почти в одночасье, став вдруг похожей на развалины старой крепости Топкапы. Когдато непобедимая армия Османов превратилась в толпу голодных оборванцев, а халиф оказался всего лишь куклой в руках победителей... всего лишь куклой. Тевфикпаша скрипнул зубами. Он пытался... Изо всех сил пытался убедить себя, что перемирие с бывшим врагом – вынужденный шаг, и что и султан, и великий визирь пошли на это, скрепя сердце, что покориться врагу требует куда большего мужества, чем геройски погибнуть самим и погубить страну. Но все же был Тевфикпаша боевым офицером, и поэтому терзала его душу ненависть и к бывшим противникам – теперь вдруг «благодетелям», а еще больше к торгашам и гяурским прихвостням из нынешней Блистательной Порты и военного министерства. Происходящее вокруг заставляло генерала все чаще сомневаться в тех, кого он прежде считал друзьями. «Деньги, власть, нефть... И никому дела нет до того, что станет с моей Турцией... Шакалы! Грязные, алчные шакалы!» – Тевфикпаша плеснул себе на полпальца ракы, разбавил водой. Резко запахло анисом. Одним махом опустошив бокал, паша открыл бюро и достал чернильницу. Он и так слишком долго медлил. «МустафаКемаль, полагаю, что мы, как люди одинаково заинтересованные в процветании Турции и турецкого народа...» – почерк был размашистым и немного (ровно столько, сколько этого требовалось, чтобы адресат понял – ему пишет находящийся рангом выше) небрежным. О! Этот МустафаКемаль, этот напомаженный щенок из провинции, этот карамельный щеголь, бабник и пьянчужка, был генералу омерзителен. Его внезапную политическую карьеру паша считал результатом грязных закулисных игр, а военные успехи – чистой случайностью. Да вот только для Тевфикпаши... да что там для паши... для всякого настоящего турка выбор выходил невелик: либо этот выскочка из Салоников, позволяющий своим прихвостням называть себя Ататюрком, то бишь отцом всех турков, либо бесконечный, несмываемый позор до самой смерти. Жить под игом неверных? Терпеть их высокомерные насмешки? Их снисходительный тон? Их подачки и плевки? Ну уж нет! Тогда лучше сразу пулю в лоб. Тевфикпаша подумал с полсекунды, отложив прежде написанное в сторону, вытянул из стопки чистый лист. «Мой Ататюрк! Я и мои офицеры готовы присягнуть тебе...» – почерк был аккуратным и очень выверенным. Таким почерком пишут лишь султану, великому визирю и родителям. «Ты сошел с ума, Тевфик дорогой, – закричал бы доктор Альпер, окажись он сейчас рядом. – Ты что? Переходишь на сторону разбойника? Бунтовщика! Негодяя»! «Тебя шайтан попутал? Как можешь, дорогой? Это же измена»! – добавил бы, схватившись единственной своей рукой за лысую голову. Но однорукого доктора здесь не было, поэтому паша прижал пресспапье к исписанному листку, тут же содрал промокашку с зеркально отпечатавшимся текстом, сжег ее в пепельнице и лишь после этого запечатал конверт. Конверт Тевфикпаша с утра собирался передать своему будущему зятю, чтобы тот отвез его прямо в Анкару, «выскочке» в руки. То, что мальчишка – давний и восторженный кемалист, для генерала секретом не являлось. О политических пристрастиях амбициозного юнца в Стамбуле не знал, пожалуй, только его отец. Да и то верно – к чему страшащемуся всяких перемен старику лишние переживания. После Сарыкамыша, а особенно после своего увечья, стал доктор Альпер трусливым, как дворняга, которую избили до полусмерти и которая начинает повизгивать и пресмыкаться, едва лишь на нее замахнешься. Доктор – славный человек, вот только как мужчина и солдат, увы, закончился. Как будто вместе с рукой ему ампутировали смелость и мужество. Дача гденибудь в измирском вилайете, пешие прогулки под ручку с женой, по пятницам мечеть, по субботам чай и нарды с соседом – на большее доктор бей теперь вряд ли способен. |
