|
Дача гденибудь в измирском вилайете, пешие прогулки под ручку с женой, по пятницам мечеть, по субботам чай и нарды с соседом – на большее доктор бей теперь вряд ли способен. То ли дело Тевфикпаша! Он еще послужит родной Турции! Намаз генерал бить не стал. Зато с удовольствием выпил еще два бокала анисовой водки. Потом забрался под одеяло и немедленно захрапел. Снилось ему, как сидит он на краю деревянного лодочного пирса, опустив босые ноги в Босфор, в руках у него удочка, а рядом ведро, в котором замерла по стойке «смирно» громадная, размером с фугас, форель. И как бегут к нему из дома внучата, малмала меньше, все румяные и щекастые, и кричат: «Деде! Деде! Дедуля, дорогой, покажи рыбку!» *** А вот интересно, что бы видел во сне Тевфикпаша, знай он о том, что происходит на женской стороне его дома? Что дочка его – красавица и скромница Зехра, мечется по своей комнате, которую по привычке все еще называют детской? Что рядом с любимыми куклами стоит на ее неразобранной кровати раскрытый саквояж, в который она уже сложила свой дневник, и диплом галатского женского пансиона, и три лучших акварели, на которых нарисована Девичья Башня, деревенская мазанка в мальвах и кот Памук? И что в руках у Зехры шляпка, которую ей купил отец, но надевать которую в Стамбуле нет никакой возможности, потому что она чересчур модная, яркая и со слишком коротенькой вуалеткой? И что лицо у Зехры заплаканное, а руки дрожат? Что бы видел во сне генерал, знай он о том, что в комнате, которую по привычке все еще называют детской, привалившись спиной к оклеенной обоями «в ситчик» стене, сидит мужчина. А то, что на нем надета женская одежда, и что он послушно закрывает глаза, когда Зехра командует «закрой глаза», не делает его меньшим бесстыдником. Что бы снилось генералу, догадайся он, что в самых его надежных тылах случилась самая страшная измена? Измена двойная. Ведь ночью в серале находился не просто мужчина – неверный. Судя по раскатистому характерному «р» – уроженец Соединенных Штатов. – Зехррра, поторопись! Нужно успеть до утра... – даже шепот его звучал абсолютно поамерикански. Как будто в уютную девичью комнатку вдруг ворвался сам НьюЙорк с его грохотом, лязгом, шумом и суетой. – Нет! Не могу... Презираю себя! Ведь умоляла же ...Говорила же, что все! Что я помолвлена, чтобы ты больше сюда не приходил! Ну почему? Почему ты не послушал? Ну, что мне теперь делать? – Я люблю тебя! Больше жизни люблю! И ты меня любишь! Тебе надо просто уйти со мной! – Аллах свидетель! Я думала, сумею перетерпеть, забыть... Но сегодня днем, когда за тебя так испугалась, поняла – не могу без тебя! Люблю! Больше жизни! Что бы снилось генералу, подслушай он этот разговор? К счастью, Тевфикпаша спал, спали и все остальные в доме, изнуренные большим и не слишком удавшимся (благодаря стараниям Красавчика Баркера) праздником. Поэтому комната, которую по привычке все еще называли детской, оставалась в полном распоряжении невесты и ее таинственного возлюбленного. – Но ведь я – честная девушка! Я слово дала! Я помолвлена! Кольцо вот... Аллахаллах! Что я творю? Меня все родные проклянут! Что? Что ты творишь со мной? – Я люблю тебя! И, пожалуйста, Зехра, быстрее! Нужно убраться отсюда до утра! Поторопись! Тон, которым это говорилось, был печальным, но твердым. А по тому, с какой непоколебимой уверенностью спина юноши теснила обои «в ситчик», было очевидно – он принял решение, решение это не оспаривается, и один он из этой комнаты (которую ктото еще почемуто называет детской) не уйдет. Кажется, именно эта неумолимость заставляла девушку бегать еще быстрее, нервничать еще сильнее и пихать в саквояж совершенно ненужные вещи, например, здоровенные пяльцы с неоконченной вышивкой. – Послушай... – она вдруг остановилась посреди комнаты, посерьезнела. |
