|
.. Наш дурашка Стиви жив, здоров, к тому же влюбился! С ума сойти! Ма так точно сойдет с ума! Красавчик неуклюже облапил брата, все еще продолжая приговаривать вслух, что вот ведь удивительные дела – Малыш взял и втрескался в турчанку. Он сильно разволновался, может, поэтому не насторожился оттого, что Малыш не спешит с ответными излияниями братской любви. – Сэр! Погодите же! Да стойте же! Выслушайте меня – я не Стиви! То есть... Меня зовут Стивен, но я не ваш брат. Ваш младший брат мертв. Стул... или, возможно, виселица – не знаю, что там предусмотрено законом штата, где его приговорили. Мне жаль, сэр! Но я – не Стиви! – Какая виселица, какой стул, какой к ушам собачьим сэр? Ты что порешь? – «баркеровские» золотистые брови недоуменно сошлись к переносице. – Когда вы последний раз видели своего младшего брата – Стивена Баркера, сэр? Я имею в виду, до нашей с вами встречи на «Аквитании», – Малыш, то есть тот, кого Красавчик все еще считал Малышом, ждал ответа, нетерпеливо покусывая верхнюю губу – очень побаркеровски, между прочим. Даже както слишком «побаркеровски», если поразмыслить. «В девятьсот третьем. Или чуть позже. В старой норе Ма под Арканзасом. Малыш тогда еще пешком под стол ходил. Смешной такой, смышленый мальчонка... Мы еще с ним котят малевали угольком. Пароходики. А больше и не видел – как убрался в Чикаго, так и не довелось встретиться с братишкой. Узнавал про него все больше от Ма, ребят, ну, и по слухам». Нет! Ничего этого Генри не произнес вслух. Всего лишь крепко подумал про себя, свел друг с дружкой койкакие нескладухи, еще раз прокрутил в голове все события, начиная с появления Печатки, и заканчивая пресловутым ужином в Восточном Экспрессе. Затем заставил себя посмотреть на стоящего напротив мальчишку не глазами старшего брата, но хладнокровного наблюдателя. И вдруг прозрел, все понял и заржал вслух сам над собой. Ржал вкусно, раскатисто и искренне, как будто ему только что показали отличную комедию. Как будто вовсе не было ему бесконечно горько за настоящего маленького Стиви, за себя, получившегося в этой истории круглым болваном, а главное, за то, что взяли его тепленьким, поймали на братскую бескорыстную любовь, как на живца... Мальчишка ждал, пока Генри прекратит хохотать, но тот все никак не мог успокоиться. Нет! Ну, надо же, как его облапошили масоны! Подсунули парнишку, подобрали ведь гдето до чертиков похожего на него самого, да еще и так ловко натаскали! Генри перебирал в памяти мелочи, которые казались ему прежде такими искренними, уморительными и для деревенского паренька такими подходящими. Вспомнил Красавчик то, как старательно строил из себя мальчишка увальня и неумеху, как радовался парижским обновкам, и как неуклюже щурился, изображая близорукость. Как таращился на иностранцев в поезде – «ах, Генри, итальянцы... ох, Генри, французы» – ну, точь в точь олух Джонни из баек про красношеих канзасских фермеров. До Красавчика внезапно дошло, что пацан вовсю переигрывал, а он весь этот дешевый харч лопал без подливы. А все потому, что хотел лопать! Хотел, чтобы хотя бы в тридцать с гаком годиков случилась у него хоть какаято семья. Красавчик скрипнул зубами, пораженный догадкой – а ведь только старый скунс Соломон Шмуц догадывался, на что может пойти Генри ради младшего братишки. – Выходит, мертвый Малышто? Жертва, выходит, правосудия? Вон оно как, – смех резко оборвался. Теперь Генри говорил так, словно гладил против шерсти собственную ярость. Медленно и через силу. – Ну и кто ж такой тогда будешь у нас ты? Отвечай, масонская гнида! Раз ты сюда явился, значит, без меня тебе никак... Значит, готов все свои секреты раскрыть, как на духу... Ну? Валяй! Исповедуйся, сучонок! Мальчишка даже не дернул подбородком, когда Генри приставил к его горлу острие клинка, как будто был к такому развитию событий готов. |
