Британская тюрьма, июнь 1945

— Вы же знаете, как сильно она вас любит, верно?

Я с трудом сглотнул и стиснул зубы. Он знал, на что давить, этот новый, такой собранный, вежливый и уважительный, совсем не как мои предыдущие дознаватели. У этого перед ними было большое преимущество: он знал про нее. Мою Аннализу. Руки начали слегка дрожать, и я сцепил пальцы до боли, пока не побелели костяшки, чтобы он не дай Бог не заметил. Я старался не смотреть ему в глаза.

— Мистер Кальтенбруннер?

— Доктор Кальтенбруннер, — поправил я его по привычке.

Для моих британских тюремщиков я не был даже «мистером» Кальтенбруннером. Если я был просто «Кальтенбруннером», это был очень хороший день. Даже когда я был «грязным нацистским выродком», даже тогда это все еще был хороший день. Я не очень-то хочу вспоминать, как ко мне обращались в плохие дни.

— Простите, доктор Кальтенбруннер. — Американский агент из Офиса стратегических служб, или просто ОСС, который представился агентом Фостером, поправил свои очки в тонкой оправе. Я не услышал даже тени сарказма, когда он это произнес. — Желаете закурить?

Знакомый и такой успокаивающий запах табака из открытого серебряного портсигара, что он держал передо мной, сразу же наводнил рот слюной. Раньше, до ареста, я выкуривал по две, а иногда и по три пачки в день, но со дня, как они привезли меня сюда, никто ни разу не предложил мне даже одной затяжки. Они прекрасно знали, что это было моей слабостью, что курение для меня было равнозначно дыханию, и нарочно мучили меня, наслаждаясь сигаретой прямо перед моим лицом и даже не думая дать одну. Может, они ждали, что я сломаюсь и начну-таки умолять их, только чтобы они могли рассеяться в ответ и естественно отказать. Но я не собирался никого и ни о чём умолять. Лучше уж кусать ногти в кровь у себя в камере или вдыхать жалкие остатки дыма от сигареты, которую выкуривал охранник у двери, но до мольбы я бы никогда не унизился.

Сейчас все было по-другому. Американец сам предложил мне закурить, и я медленно протянул руку к его портсигару, стараясь не показывать своего волнения. Он наблюдал за мной с интересом, как будто изучая меня, мои движения и эмоции на лице. С этим нужно было быть предельно осторожным. Я кивнул в благодарность после того, как он поднес зажигалку и помог мне с сигаретой, и глубоко затянулся. Американец мне начинал почти что нравиться. Он вежливо улыбнулся. Я улыбнулся в ответ.

— Доктор Кальтенбруннер, ваша жизнь в ваших же руках. И судя по тому, что Аннализа о вас говорила, вы не преступник. Вы просто оказались не в том месте и не в то время. Она говорила, что вы получили военный приказ принять пост шефа РСХА после смерти Гейдриха?

— Все верно. Рейхсфюрер Гиммлер также пообещал мне, что меня освободят от должности сразу же по окончании войны.

— Только вот, к сожалению, это совсем не то, во что наши союзники, да и, давайте уж начистоту, мое собственное правительство, верит.

Агент Фостер не сводил с меня взгляда своих умных, серых глаз. Я тихонько рассмеялся. Он слегка склонил голову на сторону, с интересом наблюдая за моей реакцией.

— Простите, доктор, я сказал что-то, что рассмешило вас?

Даже теперь его голос был лишен какого бы то ни было сарказма или угрожающих интонаций. Простое любопытство, как если бы он подумал, что я неправильно его понял. Английский все-таки не был моим родным языком, и хотя я и говорил на нем достаточно хорошо, чтобы общаться без переводчика (еще одна просьба агента Фостера), он всё же решил, что я что-то не разобрал.

— Нет, нет, отнюдь. — Я не смог сдержать еще одного смешка. — Просто… Дело в том, что мы это все придумали. Процедуру, схему, по которой вы сейчас со мной работаете.