Полчаса спустя Люк уже лежал, тепло укрытый. Он проглотил целую пригоршню таблеток, жадно выпил чашку какого-то травяного отвара и теперь отдыхал. От жара у него кружилась голова, но он был счастлив, что лежит на настоящем матрасе и на простынях, он ведь уже столько дней не раздевался. Люк долго лежал так, не двигаясь, с закрытыми глазами, то засыпая, то просыпаясь, то опять засыпая. Из соседней комнаты до него доносились детские голоса, смешанные со звуками транзистора. «Я все-таки заболел. Неужели у меня ангина?» — думал он, но мысль его работала как-то вяло. И стоило ему напрячься, чтобы понять, где он, как он тотчас впадал в забытье.

К вечеру, однако, Люк почувствовал себя несколько лучше. Горло уже не было таким отекшим, и ему даже показалось, что он проголодался. «Я в каком-то тумане, — сказал он себе. — И почти не помню ни Дизетту, ни ее мать. Я, пожалуй, даже и не узнаю их, если встречу на улице, а ведь я лежу в их доме». Он снова пережил за несколько секунд все, что с ним случилось в Аннеси — как он бродил по улицам и как на него налетел мальчишка на самокате… Неужели ему придется снова куда-то идти, когда здесь ему так хорошо, так спокойно… Взгляд Люка скользнул по стенам, встроенному шкафу, камину — и то, что он увидел на каминной полке, заставило его вздрогнуть. Там стояла собака. Да, фаянсовая собака, которая натягивала поводок. Люк с интересом ее разглядывал. Что напоминала ему эта собака? Он порылся в своей памяти и вдруг вспомнил все: ну, конечно же, это та собака, о которой рассказывала ему маленькая Элиза, та собака, которую она маленькой видела из своей постели. «Наверное, мне это снится, — подумал он. — Это потому что у меня температура. Мало ли на свете фаянсовых собак, да к тому же и одеяло здесь не красное, а синее…» Но в этот момент он увидел в окне наклоненную колокольню, значит, если он не ошибается, Элиза жила в этой самой комнате, где он сейчас лежит. Нет, это просто невероятно — попасть именно в эту одну-единственную комнату… Он опять откинулся на подушку, у него закружилась голова, но тут с шумом распахнулась дверь, и на пороге появился Жано.

— Позови сестру, — сказал ему Люк.

Жано послушался. Прибежала Дизетта.

— А, ты больше не спишь? Хочешь еще попить? — прошептала она, подходя к Люку на цыпочках.

— Нет, нет, мне ничего не надо, — ответил Люк. — Но скажи… нету ли здесь где-нибудь на улице каменной обезьяны и лавки с зеленой дверью?

— Лавка… обезьяна? Да что ты плетешь! — проговорила Дизетта. — Мама пошла за покупками, сейчас пойду посмотрю…

— Подожди. Выслушай меня. Как зовут твою мать?

— Мадам Бурон. Марселина Бурон.

— А… а я думал, что ее зовут Сасель… А собака, давно ли стоит здесь на камине эта собака? — настойчиво спросил Люк.

Дизетта с тревогой взглянула на него.

— Что-то я ничего не понимаю из того, что ты говоришь, ты, наверное, бредишь… Вот, я слышу, хлопнула дверь, это мама вернулась! — воскликнула она с облегчением. — Мама, иди сюда!

Вошла мама, все еще держа ключи в руке.

— Что ты орешь как сумасшедшая! — выругала она свою дочь. — Разве можно так громко разговаривать у постели больного?

— Это Люк сам меня позвал, — ответила Дизетта. — Он говорит о какой-то обезьяне, о собаке, о Сасель…

— Сасель? — повторила мама.