Сыск – дело, требующее, с одной стороны, быстроты, а с другой – обстоятельности. Коли промедлишь, так воры, чего доброго, следы замести успеют, а станешь торопиться паче меры, так и вовсе можно чего важного не заметить, и тогда супостаты и вовсе наказания избегнут. Поэтому, как говорили древние латиняне – фестина ленте, то есть поспешай медленно! Вот Грамотин и не торопился, стараясь ничего не упустить.

– Как зовут? – почти ласково осведомился он у только что притащенного ярыжками чернобородого мужика.

– Семеном, – отозвался тот и с надеждой посмотрел на дьяка.

– Из каких будешь?

– Из стрельцов.

– Какого полка?

– Не служу я ныне.

– Отчего так?

– Увечье получил на царской службе.

– Вот оно что. Тогда как же ты, песий сын, посмел бунтовать противу своего государя?

– Не было такого! Да и куда мне при моем сиротстве…

– Что-то особых увечий я на тебе не наблюдаю. Руки-ноги на месте, голова тоже не посечена.

– Грех тебе такое говорить, господин! – весьма натурально всхлипнул бывший стрелец. – Ноги-то у меня есть, да вот только ходить не желают, негодные. Оттого и вся жизнь моя наперекосяк пошла. А ведь я на хорошем счету был, меня сам государь знает!

– Хватит врать-то! – мелко захихикал дьяк. – Царь его знает! Ох, уморил, проклятый…

– А вот знает, ибо это я царский венец у вора Телятевского сыскал!

– Да что с того, коли на тебя видоки показывают, что ты с атаманами бунтовщиков якшался? – закинул удочку Грамотин и по реакции допрашиваемого с ликованием понял, что не ошибся.

– Поклеп! – не очень уверенно заявил Семен, и глаза у него забегали туда-сюда.

– Ой ли? А вот тут написано, – ткнул пальцем в первую попавшуюся бумагу дьяк, – что ты вместе с Гераськой Харламовым цельный день ходил!

– Помилуй, боярин! – упал на колени бывший стрелец. – Ходил, верно, но не по своей воле! Заставили меня окаянные! Знали, что я в старопрежние времена ратником был не из последних, вот и хотели на свою сторону поставить. Только куда мне убогому… то есть я им так и сказал, что, мол, на измену пойтить не могу!

– А они что?

– Да посмеялись над моим сиротством…

– Ладно, – неожиданно согласился с совсем павшим духом Семеном Грамотин. – Вижу я, что человек ты прямой и Бога гневить не стал бы. Но скажи мне, может, видел ты или слыхал от воровских атаманов про связи их с боярами московскими, а то, может, и выше?

– Куда выше уж? – ужаснулся стрелец.

– Не знаю, – с простодушным видом развел руками дьяк. – Иные сказывают, что воры на патриарший двор ходили…

– Такого не видал, врать не стану! – Чернобородый задумался. – А вот…

– Что? – оживился Грамотин.

– Харламов при мне одну цидулку диктовал…

– Хорошо! А кому? Может, патриарху или боярину…

– Нет, дьяку какому-то.

– И то хлеб! А в какой приказ?

– Не в приказ, а в Серпухов…

– Что?! – напрягся Грамотин.

– Да, точно, – заторопился стрелец. – В Серпухов. Я все как есть слышал!

– Ах ты пес! – вскочил как ужаленный дьяк.