— Лучше уж у тебя, — быстро уточнил Халандовский.

— Я же говорю — не имеет значения. Он не назовет ни твоей фамилии, ни моей.

— А если ему пальцы в дверь? Или еще что-нибудь... В дверь? Ведь расколется, а, Паша?

— А это уже не будет иметь значения... Кстати, и свою фамилию он тоже может не называть. Он просто воспользуется газетным каналом. И только мы трое будем знать автора этого интервью.

— Сейчас за интервью платить надо. И немало.

— Заплати, — Пафнутьев беззаботно передернул плечами, — за мной не заржавеет.

— Обижаешь, Паша.

— Нет, просто называю вещи своими именами. Циник потому что. Старый, прожженный циник. Как и все мы... Разве нет?

Друзья еще некоторое время сидели молча, каждый думал о своем, вернее, оба думали об одном и том же, но каждый со своей колокольни. Солнце передвинулось в сторону, и журнальный столик оказался в тени. Рюмки уже не сверкали праздничными гранями, да и настроение у Пафнутьева и Халандовского слегка потускнело. Разговор как бы угас, пора было приниматься за дело.

Перед каждым серьезным делом Вася-Курок впадал в странное полусонное состояние — движения его становились замедленными, взгляд тускнел, и глаза были полуприкрытыми. Казалось, все ему давалось с трудом, до всего надо было додумываться, и даже простые слова в разговоре он подбирал не сразу, а как бы вспоминал: что же он хотел сказать, с кем же он в данный момент разговаривает? Впрочем, надо уточнить, что в такие периоды своей жизни он старался ни с кем и не разговаривать, поскольку то, что его волновало и тревожило, он не имел права обсуждать ни с единой живой душой. Ни с кем он не делился задуманным, ни с кем не советовался и ничьей помощи не то что не просил, а даже не желал и избегал.

Может быть, благодаря этому своему качеству он выжил, до сих пор уцелел, хотя удалось это не каждому в его профессии, далеко не каждому. Только однажды он решился позвонить Пафнутьеву, да и то разговор получился настолько бестолков и бессвязен, что, даже если бы кто-то чрезвычайно хитрый и подслушал его, все равно ничего бы не понял, тем более что Пафнутьев, прекрасно понимая Васю и строение его души, отвечал в том же духе.

— Слушаю вас внимательно, — сказал Пафнутьев, когда прозвучал телефонный звонок.

— Васей меня зовут.

— А, привет, Вася! — Пафнутьев сразу понял, кто звонит и что нужно отвечать. — Как поживаешь?

— По-разному...

— Но жизнь радует?

— Когда как... Бывает, что и порадует, но тут же по затылку получаешь... Как и у всех, наверно.

— Совершенно с тобой согласен.

— Как служба?

— Идет, — безутешно протянул Пафнутьев.

— Ордена светят?

— Светят, но не мне... А у тебя как с орденами?

— Надеюсь.

— Есть успехи? — Пафнутьев насторожился, наконец-то уловив в разговоре смысл. Вася почти открытым текстом сказал, что у него все готово, что он, как прежде, тверд в суровом своем решении и ничто его не остановит.

— Предварительные, — сонно протянул Вася, но Пафнутьева эта его замедленность ничуть не ввела в заблуждение.

— А ты не торопись, — попробовал было он отговорить киллера.

— Да чего там... Жизнь на исходе, некоторые вообще ушли в другой мир... Один мой приятель, старикашка, между прочим, так он вместе с домом сгорел.

— Замыкание, наверно? — предположил Пафнутьев.

— И очень короткое. Короче не бывает.