— О каких следах речь? — мертвым голосом спросил Лубовский. — На что намекаете?

— Намекаю?! — воскликнул Пафнутьев совершенно дурацким голосом. — Упаси боже! Мне не дано намекать! Только открытым текстом могу выражаться. Может быть, это у меня от характера работы, может быть, воспитание или склад ума... Нет-нет, только открытым текстом.

— Так все-таки, о каких следах речь?

— Ну, какие следы... Обычные... Фотки, воспоминания свидетелей, протоколы, опознания... И так далее. Скукотища, Юрий Яковлевич, это не тема для нашей с вами беседы. Я порадовался, когда увидел вас на экране телевизора, в высокой компании, веселым и уверенным в себе. Вот и все. Повидаться бы, Юрий Яковлевич, как вы на это смотрите?

— С удовольствием. Как только здоровье позволит, я весь к вашим услугам. Годится?

— Вполне. Чрезвычайно вам благодарен! Всего доброго!

Лубовский отключил связь, некоторое время спокойным, даже каким-то полусонным взглядом смотрел в окно на громадные сосны, светящиеся в лучах вечернего солнца, и, все так же не отрывая взгляда от золотых стволов, проговорил негромко:

— Вылетаем сегодня ночью. Пусть готовят самолет.

— Он готов, Юра, — ответила Елена.

— Тогда готовь вещички.

— Они собраны, Юра. Они всегда собраны.

— Если так, то можно и перекусить, — и Лубовский встал с неожиданной резкостью, быстрым уверенным шагом подошел к окну и распахнул шторы, чтобы ничто не мешало ему видеть вековые сосны, полыхающие в закатном свете.

— Президент тебя не покормил? — усмехнулась Елена.

— На президента надейся, а сам не плошай! — ответил Лубовский весело. Принятое решение, похоже, освободило его от тягостных раздумий, от колебаний и неуверенности. Оно освободило его даже от раздраженности, с какой он разговаривал с Пафнутьевым.

Маленький частный самолет оторвался от взлетной полосы уже поздней ночью, когда небо на востоке начало светлеть. Освещенная полоса выглядела нарядной, словно обещая жизнь спокойную, достойную, может быть, даже счастливую. В этот предутренний час в свете прожекторов она казалась ковровой дорожкой. Лубовский сидел в мягком глубоком кресле, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Смутная, невнятная улыбка блуждала по его тонким сомкнутым губам.

Самолет оторвался от взлетной полосы легко, в прохладном, еще ночном воздухе мотор работал уверенно и даже вроде с благодарностью к людям за то, что они решили взлететь в столь хорошее для полета время.

— Что новенького в большой жизни?

— Дожди, — неопределенно ответил Андрей.

— Дождь — это хорошо. Дождь — это всегда хорошо. Особенно в дорогу.

— Опять в дорогу, Павел Николаевич?

— Жизнь — это дороги, Андрей. Если дороги кончились... Кончилась жизнь. Пиши пропало. Сливай воду.

— Куда едем?

— Немчиновка, куда же еще. Надо хотя бы отоспаться. Челябинск — это, Андрей, не слишком близко.

Развернувшись на развязке, Андрей поехал в обратном направлении, в сторону запада. Было раннее утро, грузовики еще не выехали на трассы, загружались на складах, базах, терминалах. Влажный после ночи асфальт позволял развить хорошую скорость.

— Как поездка, Павел Николаевич? Удалась?

— Вполне.

— Были неожиданности?

— Только приятные.

— Это хорошо, — кивнул Андрей. — Халандовский в Москве, у него новости.

— Хорошие?

— Говорит, любопытные.