|
Когда у вас бессонница, вы становитесь жестоки, даже мстительны. Так можно дойти до безжалостности. Человек, страдающий без сна, превращается в чудовище, все его желания сводятся к одному: горячее лоно, младенческое блаженство, мир, сомкнувшийся в утробе для тебя одного… Забиться как можно глубже… и нежиться. Они нашли все-таки способ отсрочить испытания, о чем было объявлено. Я держался того мнения, что они никогда не решатся. Если все прочие участники конкурса изобретателей противогазов столь же непостоянны, как мы, легко вообразить, чем все это завершится! О чем, вероятно, догадывались на Даунинг-стрит. Именно поэтому, надо полагать, они без конца откладывали, надеясь, что это в конце концов надоест, отобьет охоту. Только полковник был не из таких, у меня не возникало и тени сомнения. А в дураках ходил я – так, придурковатый бездельник… Кончились мои походы – нечего мне было больше делать в городе. Оставалось одно: читать газеты, чем я и занимался. Читал все подряд, искал хоть какой-то отголосок, хотя бы малейшее упоминание, хотя бы что-нибудь о нашей «Greenwich Tragedy».. Но нет, ни единого намека, ни единого словечка… как если ничего не случилось. Надо полагать, в этом потихоньку копались ищейки, такое у меня было чувство… Нет, уверенности никакой! Какая-то подспудная возня, не более того. Тем временем я бил баклуши, а Состен смотрел, как я их бью, и бесился. Ему непременно нужно было, чтобы я занимался делом. Пунктик у него был такой: я должен был лезть на чердак, прищемлять себе пальцы, возиться с механикой, колотить молотком, обтачивать напильником, волочить проволоку, приобщаться понемногу к химии и нюхать содержимое их бутылей. Все тот же… горбатого могила исправит! Я кипятился: – Да ты вспомни! Совсем память отшибло? Не ты ли говорил мне, что на этом поставили крест? Что война окончена… ну, почти? Что все совершенно изменится? Что произойдут коренные перемены в судьбе, и счет идет буквально на часы? Что все в руках Гоа? Ты ведь не станешь отрицать, ведь я не из пальца это высосал? Или снова лечение мозгов, признавайся? Вот какую ловушку я ему устроил. Крепко я прижал этого педика. Я продолжал между тем вытягивать из него жилы: – Трепло! Пустобрех! Жучило! Ты ведь клялся самым святым, что тебе, вроде, хрен знает какое послание было и всякая такая дребедень. Ничего уже не помнишь? Ты же клялся своей Пепе, божился, что все послал к черту, войну и прочее, телефон, мои палочки! Ты, мол, плевал на самого Господа Бога! Это твои собственные слова! Мол, пришел конец несчастьям, ждать осталось всего несколько дней. В таком случае какой смысл нюхать твою хреновину? Ты сам говорил мне, что противогазы изжили себя. Я уже дышал дымом ваших сигарет! Вечно меня чем-нибудь обкуривают! Ну, чем не печка? Ты этого хотел, Шуберский? Думаю, этот ворожей хренов упорно наводил на меня порчу, насылал удушье. Мне предназначалась роль сосиски, ливерной колбасы для копчения… Я становился резок, а он исподтишка наблюдал, как я брыкаюсь… Не по душе ему было, что я прозрел, проник в их тайные замыслы. – Я тебе не выхлопная труба! – твердил я ему. – Не выхлопная труба! Он что-то бурчал себе под нос, боялся открыто отрицать из опасения, что я расквашу ему рожу. Я доводил его до белого каления: – Что же ты молчишь? Говори! Какого черта ты мне голову дуришь?.. По твоей милости я ночей не сплю, гоняюсь за твоими призраками, а теперь ты хочешь, чтобы я покончил с собой?.. Ну, признавайся! Ты – вурдалак! Только меня голыми руками не возьмешь, и не мечтай!.. Он терпел, терпел и наконец его прорвало. Дав волю гневу, он пустился в объяснения, спотыкаясь о слова: – По… послушай, Фердинанд, послушай! Я жизнь тебе спасал и продолжаю спасать, неужели не понятно!.. Но у полковника одно на уме: как бы упечь тебя за решетку. |
