|
. Как испортил ей жизнь, убил в ней беззаботность!.. За столом едва двумя-тремя словами перебрасывались… Грустный-прегрустный ребенок… Вот чего я добился! И все на глазах слуг, этих тошнотворных сволочей, криводушных, вкрадчивых, с их вечным «yes!», хитрющих мерзавцев… И они наблюдали порку! Какую же муку она, верно, терпела, видя вокруг себя эти хари, уставленные на нее гляделки этих свиней! Почему она не убежала? Это явилось бы поступком и назидательным уроком для халдеев! Можно было представить себе, вот где она могла бы выказать твердость духа… замечательная была бы девчонка! Тогда бы я восхищался ею! Ох, как это было бы здорово!.. Тогда все уладилось бы. Конечно, я крепко любил ее, моего нежного, обожаемого идола, может быть, даже еще крепче, еще нежнее, чем до того злосчастного вечера, но я не смел более приближаться к ней, уделять ей внимание, хотя бы немного. Я боялся ее. Во время трапез, особенно за ужином, я глядел вверх, по сторонам, под стол, в окно… куда угодно, лишь бы не смотреть на ее дорогое личико… Я пускался на всевозможные притворства, следил за разговором с таким усиленным вниманием, таким безумным увлечением, что рот забывал закрыть, помирал от любопытства, восторгался самыми отъявленными глупостями Состена, восторженно внимал всем его разглагольствованиям об Индии, даже хлопал ему. Полковник бросал на меня от времени до времени недобрый взгляд, но за дверь не выставлял… и это было главное!.. Тотчас после десерта я приносил извинения за крошки и, сославшись на крайнюю усталость, убирался в спальню. Никаких объяснений! Я опасался, как бы меня не вовлекли в разговор, в доверительные беседы по окончании ужина… Не приведи Господи, малышке вздумается что-то сказать мне! Ну, уж нет! Тому не бывать! Исключить полностью!.. Положительно, она приносила мне несчастье! Снова ее дядюшка разозлится… Подозрительный субъект… Ей это и в голову не приходило, слишком доверчива, слишком простодушна была… Мне предстояло остерегаться за двоих… за нас двоих. Никаких неосмотрительных поступков! Я держался настороже и днем и ночью. Я нырял в постель – спать, притворяться спящим… Мучительный был сон – без преувеличений! – из-за свиста в ушах, из-за кошмаров… Шумы… крушения… какие-то люки… я спотыкался, проваливался в них… встрепенувшись, пробуждался… Все объято пламенем, как в доме ван Клабена… Вокруг меня что-то смыкалось, куда-то волокло… Такой у меня был кошмар… Я цеплялся, орал не своим голосом… Пожалуйте на гильотину!.. Снова засыпал, и снова какая-то жуть… На сей раз лягушки, огненные лягушки, и пожирающий их дракон… Эдакой драконище, весь в слизи, зеленый, с ревом извергающий пламя… Похожий на того, что выткан на Состеновом платье… только настоящий, огромный, впавший в буйство! Он глотал огненных лягушек на лету… И вдруг – бросок в мою сторону, он кидался на меня и разом – хрук! – вонзал в меня свои клыки, прямо в искалеченную руку! Я взвывал… Состен ярился: – Ты спать будешь, придурок? Как бы мне хотелось! Как только он меня не обзывал! По десять раз подряд мне виделся все тот же кошмар, пока наконец ужас не оставлял меня и я не засыпал, да и то ненадолго, на час или два, не больше… Со мной, действительно, было нелегко, не спорю. Хорош напарник со всеми его вскакиваниями, кошмарами, дикими воплями… Конечно, Состен был не в восторге!.. А малышка добивала меня, сокрушала мне сердце своей жалкой рожицей… В простоте своей, но и в силу эгоизма она не понимала, что происходит. Ребенок – он и есть ребенок. Мои заботы были непонятны ей, из-за нее все усложнялось. Лучше всего ей было бы уйти, уйти по своей воле, бежать отсюда… Тогда все уладилось бы, я уверен. Я размышлял об этом, лежа без сна. Когда у вас бессонница, вы становитесь жестоки, даже мстительны. |
