Полковник жил в номере 501 на верхнем этаже – в люксе, располагавшемся на отдельной площадке у лифта. В регистратуре сказали, что постоялец отлучился.

Рой отправился разузнать, нет ли у него знакомых среди обслуги – вообще‑то зацепки у него были во всех гостиницах Французского квартала. Хорошо иметь много друзей, говорил Рой, особенно таких, которые тебе чем‑то обязаны. Когда‑то у него была подружка на Бьенвилле, чуть подальше «Арно», звали ее Нола, и готовила она лучше любого повара в самом роскошном ресторане – милая девочка, добрая‑предобрая, только вот запуталась в жизни. В этом‑то вся беда с женщинами, говорил Рой: отличные информаторы, особенно шлюхи – те просто прирожденные наводчицы, но эмоции вечно берут над ними верх, и они выбалтывают все подряд.

– Теперь‑то я это знаю, – говорил Рой, – но здесь какая мне польза от этого?

Это было в тюрьме, где Рой подружился с Джеком и поведал ему свою историю.

– Она была очень милой девочкой, совсем не похожа на шлюху, маленькая такая, голосок тоненький: «Ох, Рой, если бы не ты, меня бы давно забили насмерть».

– Вы были друзьями?

– Друзьями, только мы и про постель не забывали. Нас обоих дома третировали. Моя старуха Розмари только одно и умела: ныть, что меня домой не дождешься. Можно подумать, кто‑нибудь стал бы спешить вечером к такой бабе. А Нола вышла замуж за гребаного букмекера – Дики Дюшене его звали, может, слышал про такого? Его прозвали Ду‑ду, он работал на улице Дофине. Он принимал ставки, она торговала передком, так что семейная жизнь у них была та еще. Мы условились: я заглядываю к Ноле, она рассказывает мне, как да что, не слыхала ли она чего‑нибудь интересного на улице или от Дики, а я присматривал за ней, не наезжал на них, позволял им обоим заниматься своим делом. Однажды я прихожу, а она вся в слезах, всхлипывает, точно похоронила кого. «В чем дело, лапонька?» – спрашиваю я ее. Она вытаскивает из уборной завернутую в газету пачку – сплошь сотенные и полусотенные, тридцать кусков. «Ну и ну, – говорю, – ты себе передок часом не стерла?» Она говорит, деньги ей дал Дики, а она боится держать их у себя, потому что какой‑нибудь маньяк может ее обчистить, пусть лучше я возьму их на хранение. Говорит, Дики заработал эти деньги на ставках и на игре в карты, а теперь это местечко на улице Дофине вроде бы закрылось. Ладно, думаю, но что‑то тут не сходится. Зачем он отдал ей тридцать грандов, у нее тут полно гостей, и никто удостоверение личности не показывает. «Что за чушь, Нола?» – говорю я ей, а она твердит, он дал ей деньги, все так и было. Потом выясняется еще кое‑что: Дики обманывал ее с медсестрой из больницы, Нола закатила ему сцену, всю посуду перебила, так что он дал ей тридцать штук, чтобы она малость успокоилась. Только он плохо рассчитал.

– Она сообразила, что у него осталось куда больше?

– Вот именно, а на букмекерстве столько не заработаешь. Я взял деньги, отнес их домой, припрятал. Мне пришла в голову потрясающая идея: эти деньжата пригодятся мне в борьбе с преступностью. Мы же используем конфискованные машины, когда выслеживаем подозреваемых? Вот и на эти деньги я найму много информаторов. Да они драться друг с другом будут, кто первый доставит мне сведения.

– А они не лгут?

– Лгут напропалую, такова уж их природа. Информатора прижать надо, припереть к стене. У него, скажем, досрочное освобождение, третье замечание – и он отправится в тюрьму. Он тебе сказал, где будет такой‑то парень с наркотой, а там пусто, тогда ты говоришь ему: «Еще один прокол, засранец, и ты получаешь третье замечание и прямиком отправляешься в „Анголу“. А уж когда пронесся слух, что я буду платить, они ко мне в очередь выстраивались, точно к отцу исповеднику.