Шаги отдаляются…

         Слышатся еле…

         Весь мир остальной отодвинут куда-то,

         лишь трубкой в меня неизвестное целит.

Просветление мира

         Застыли докладчики всех заседаний,

         не могут закончить начатый жест.

         Как были,

         рот разинув,

         сюда они

         смотрят на Рождество из Рождеств.

         Им видима жизнь

         от дрязг и до дрязг.

         Дом их —

         единая будняя тина.

         Будто в себя,

         в меня смотрясь,

         ждали

         смертельной любви поединок.

         Окаменели сиренные рокоты.

         Колес и шагов суматоха не вертит.

         Лишь поле дуэли

         да время-доктор

         с бескрайним бинтом исцеляющей смерти.

         Москва —

         за Москвой поля примолкли.

         Моря —

         за морями горы стройны.

         Вселенная

         вся

         как будто в бинокле,

         в огромном бинокле (с другой стороны).

         Горизонт распрямился

         ровно-ровно.

         Тесьма.

         Натянут бечевкой тугой.

         Край один —

         я в моей комнате,

         ты в своей комнате – край другой.

         А между —

         такая,

         какая не снится,

         какая-то гордая белой обновой,

         через вселенную

         легла Мясницкая

         миниатюрой кости слоновой.

         Ясность.

         Прозрачнейшей ясностью пытка.

         В Мясницкой

         деталью искуснейшей выточки

         кабель

         тонюсенький —

         ну, просто нитка!

         И все

         вот на этой вот держится ниточке.