И в этом направлении Мирон и другие мои люди стали действовать моментально, буквально через несколько минут после того, как прогремел взрыв. Будто бы желая реабилитироваться, они рьяно взялись за дело. Уже скоро все дороги, ведущие из города, контролировались моими людьми, пусть это и были лишь заслоны из тройки бойцов, которые легко прорвать.

Но прошёл час, второй. А никто из города с подозрительной стремительностью выезжать не собирался. Может быть, среди тех людей, которых не пустили из Екатеринослава, и был пособник шпиона. Это предполагалось вычислить после. Просто не хватало сил и людей. А Марницкий ещё не прибыл в губернаторский дом, чтобы начать поднимать всю полицию и даже ландмилицию Екатеринослава.

Но все же у меня стали закрадываться мысли, что человек этот не был отправлен из города, потому что… не мог. Не мог, потому что был у меня под арестом.

— Я буду говорить только тогда, как вы дадите своё честное слово, что предоставите мне пистолет и пулю. Я убью себя, так как не хочу, чтобы моё имя было обесчещено при моей жизни, — выдвинул свои условия Мирский, пока я при бездействии Лопухина блефовал и тряс листами бумаги в руках, обвиняя своего бывшего соратника.

— Вы должны будете быть преданы суду! — всё-таки встрял в разговор полковник, эмоционально реагируя на порыв Мирского. — Я не могу пойти на подобное.

Я уже видел, что передо мной — психически глубоко больной человек. Он смотрел на меня с непередаваемой злобой и презрением. Нужно было его дожимать, продолжать блефовать, выбивать точечные показания, а не только намёк, что Святополк продался англичанам. Ох уж эти нравы XIX века! Лопухин не может даже дать обещание, которое выполнять не собирается.

— Я даю вам это слово! — жёстко сказал я, глядя при этом не на Мирского, а на полковника.

А я могу. Для пользы дела — даже очень. И пусть Лопухин хоть что-то мне попробует предъявить, когда я нарушу свое слово.

— Но вы не можете… — выкрикнул Лопухин.

— Могу…

— Ну хорошо, — растерянно сказал полковник, видимо, вспоминая, что у меня на него более чем достаточно доказательств, что и он является английским шпионом.

— Откуда у вас бумага, которую я подписывал? — спросил Мирский.

Всё сразу же стало на круги своя. Поэтому следующий мой вопрос был строго по делу:

— Это вы должны были сообщить английскому шпиону о том, что я погиб? — строго спросил я.

— Я требую, чтобы вы дали слово, что моя семья…

— Да ты не имеешь никакого права слова от меня требовать! Отвечай, несчастный! Ты должен был сообщить англичанину? — играя роль взбешённого дерзким покушением, кричал я.

— Да! Я должен был! Мой человек… — выкрикнул Мирский.

— Что ж, так вы это и выполните, — вдруг совершенно ровно произнёс я.

Через полчаса мы с Марницким уже обсуждали операцию по поимке английского шпиона. Оказалось, что он ждёт совсем рядом, и показания Потапа полностью сходятся с теми, что мы успели выспросить у Мирского.

В двадцати пяти верстах ждал Эдвард Джон Уэлскимби сообщение о моей смерти.

Глава 22

Я впервые увидел в Лопухине делового человека, который готов был работать. Странная метаморфоза произошла с полковником. Может быть, его нелепая жажда поквитаться со мной так сильно давила на него и не давала реализовывать свои лучшие качества? Теперь же он являл собой образец трудолюбивого чиновника, прямо-таки пылающего желанием работать.

— Я готов командовать всеми силами, которые будут брать под наблюдение местность, — чётко проговорил Лопухин.

— Господин полицмейстер, — обратился я тогда к Марницкому. — Действуйте совместно с полковником.