— Хорошо, господин Шабарин. Я перейду во флигель. Но и вы, помните, слово дали, — согласился офицер.

Как только он ушел, закипела работа.

— Итак, господа, работа предстоит сложная, работа предстоит долгая… Если у нас с вами получится сделать то, что мне нужно, каждый получит годовой оклад к своему жалованию, — сказал я и посмотрел на реакцию собравшихся людей. — А еще и повышения с казенным жильем, но это уже иное — за молчание.

Чиновники были полны энтузиазма. Жалование всякого рода коллежских асессоров столь мизерно, что едва ли хватало на пошив приличного мундира, не говоря уже о том, чтобы достойно содержать семью. В Екатеринославе большая часть мещан живёт лучше, чем мелкие чиновники.

При этом за последние два года я уже дважды, за счёт доходов губернии, увеличивал их жалование. Наверное, в России неискореним тот подход к чиновничьей работе, когда считается, что любой слуга государства на своём рабочем месте может иметь теневые доходы в таком объёме, что ему и не нужно платить достойное жалование. Задержки, как знают все, постоянно случаются в других губерниях, но никогда — в Екатеринославской.

Но за всё нужно платить. В борьбе с гидрой коррупции действуем мы куда как решительнее, чем службы в других регионах. Так что, несмотря даже на начало войны, я уже готовился к ещё одному резкому повышению заработной платы чиновничьего аппарата. Одновременно планировались и массовые аудиторские проверки, для чего я ещё в Петербурге обратился за поддержкой в ревизионную службу. Достойное вознаграждение за работу должны получать достойные люди. Необходимо проверить весь механизм работы в Екатеринославской губернии, чтобы поставить этот регион, по сути, на военные рельсы. Причём сделать это так, чтобы даже если воевать придётся только одной Екатеринославской губернии — война не была бы проиграна.

— Всем понятно задание? — спросил я через несколько минут, обводя глазами семерых клерков, в основном — очень молодых екатеринославских чиновников.

— Так точно, ваше превосходительство! — воскликнул коллежский асессор Дубинцев.

Я лишь снисходительно улыбнулся в его сторону. Был он изрядным подхалимом, во всём и всегда старался мне угодить, лишний раз попасться на глаза, выразить восхищение новым моим костюмом. У парня было своё представление о том, как нужно двигаться по карьерной лестнице. Вот и теперь он высказал готовность непременно первым и излишне рьяно.

И что поразительно — частично ведь он прав. Пока этот подхалим, словно девочка-фанатка, преследует своего кумира, не давая мне прохода, так и норовил высказать своё обожание, рвение по службе, указать, какой я гениальный и всё в этом духе — я волей-неволей обращаю на него внимание. Присматриваюсь, прикидываю. И оказалось, что кроме подхалимства есть ещё качества: парень действительно умеет работать, делает это самоотверженно, по службе проявляет рвение и решительность.

Выходец, скорее, из бедных мещан, Дубинцев, наверное, готов был лечь костьми, лишь бы выбиться в люди. Так что именно его я и прочу себе в личные помощники и начальником над всеми моими чиновниками секретариата. Но если он не изменит свою манеру общения — восхвалять меня, — то не посмотрю на преимущества и прогоню к чёртовой матери.

— Сразу создаём по три копии. Личные печати господина Мирского и господина Лопухина у вас будут в течение часа. Дословно переписывать то, что я вам даю для образца, не нужно, прошу уяснить. Проявляйте сообразительность. По готовности каждый документ приносить мне в кабинет, — продолжал я раздавать распоряжения.

Уверен, что собравшиеся мелкие клерки понимают, либо нутром чувствуют, что это их шанс для будущего.