И вот этот человек, который за последние пять лет приобрёл себе вполне благозвучное имя, а вместе с этим и немало материальных ценностей, включая существенные доли в сахарных заводах в Шабаринске. Он первым вошел в болгарский городок. Хотя, следовало бы назвать этот городок турецким, всё-таки он под контролем Османской империи.

Решительно, каким Петро всегда и был со своими подчиненными, он шагал по коридору достаточно просторного дома. Самого большого и, видимо, самого богатого, среди прочих в Рущуке. Это в присутствии барина, Командира Шабарин, Петро все равно терялся, так и не смог он выбить из себя крепостного. А вот с другими… Наверное, даже был излишне жестким, компенсируя свое неискоренимое раболепие. Такое отношение к командиру и другим, чужим офицерам, как был уверен Петро, и не позволяет ему стать действительным командующим полком.

Кузнецов ходил по всем комнатам первого этажа самого большого дома в городе и лично смотрел, что интересного там есть. Барин-Шабарин позволяет бойцам немного, но прикарманить добра. Так что Петро высматривал, что он возьмет лично для себя.

— Господин командир, там это… — десятник замялся, растерялся, когда подошел к командиру.

Пётр Кузнецов не сразу понял, почему обычно бодрый и решительный десятник сейчас мямлит, будто новобранец, воспринял заминку бойца неправильно. Петру Николаевичу нравилось, что уж греха таить, когда его называют «господин» и когда перед ним робеют. Для бывшего когда-то крестьянина, а после кузнеца, для Петра барское обращение было слаще мёда.

Правда, он старался избегать общения с собственными подчинёнными в присутствии Шабарина. Наверняка командующий не оценит желание Кузнецова таким вот образом самоутверждаться за счёт своих подчинённых.

— Что там? — собравшись с мыслями, решительно спросил Кузнецов. — Доложить по существу!

— Так энта… господа там какие. На иноземном лопочут, лаются на чём свет, — говорил всё тот же десятник бывший уверенным и решительным ещё десять минут назад, когда в последний раз был замечен Петром.

И всё же сложно выкорчёвывать страх из человека, которого с малолетства воспитывали в покорности и раболепии перед всем барским, дворянским. Бывший крестьянин, за четыре года превратившийся в матёрого бойца, с уверенностью пойдёт на пули, будет воевать за совесть, вести в бой солдат. Но когда он видит гладких, с зализанными волосами, уверенных в себе, манерных панов, то вот… растерялся.

Петро решительно направился в то крыло здания, откуда пришёл десятник. Он с ноги распахнул двери так, что от удара большого и сильного воина массивная дверь слетела с петель. Кузнецов увидел и опешил.

За богатым столом, уставленным различными яствами и вином, восседали трое. Один был турок, явно не из простых — даже награды, усыпанные камнями, были на его груди. А в те знаки различия, что видел Петро и которые ранее изучал, он не верил. Нет, разве такое возможно?

Двое других были одеты в гражданскую одежду, но Пётр уже научился различать богатые одеяния. Так что он понял, перед ним очень важные люди. Ну а выправка, которую сложно спрятать даже под гражданской одеждой, говорила о том, что и эти люди имели отношение к службе.

— Кто такие? — на ломаном французском спросил Петро.

Ему отвечали, но командир понимал через слово. Понял он лишь то, что перед ним один из австрийских посланников. И он требовал, чтобы его, австрийца, отпустили и даже извинились.

Растерянность, которая завоевала сознание десятника, стала покорять и голову Петра Николаевича. Он попал на переговоры с австрийцев и турок, где находились посланники австрийского императора, договаривавшиеся о том, что уже достаточно скоро, в течение месяца, австрийские войска войдут в город и возьмут его под свой контроль, не допуская русских.