Капитан-лейтенант Василий Владимирович Ширинский-Шихматов стоял на корме, его пальцы судорожно сжимали потрепанное письмо, доставленное накануне голубиной почтой. Бумага пахла порохом и морской солью — кто-то из связных сильно рисковал жизнью, чтобы доставить эти строчки на берег и уже оттуда запустить голубя.

«Братья-греки ждут нашего сигнала. Турки уже вырезали половину Халкидики. В Стагире повесили триста человек на городских стенах. Оружие должно быть доставлено к новолунию, иначе…»

Остальное было залито бурыми пятнами, похоже — кровью. Ширинский-Шихматов перевел взгляд на горизонт, где едва виднелся зубчатый силуэт Афин. Где-то там, среди беленых домов и древних руин, умирали и надеялись. Он вспомнил глаза греческого мальчишки, которого подобрали месяц назад в открытом море — ребенок цеплялся за обломок мачты, повторяя одно слово: «Ελευθερία»… Свобода…

— Лейтенант Гурин! — окликнул командир Брига.

За спиной раздался знакомый скрип сапог по мокрому дереву. Лейтенант Гурин, его старший помощник, совсем еще молодой, но уже с наметившейся сединой у висков — следствие многочисленных боев в Архипелаге — вытянулся в струнку.

— Ящики готовы к погрузке, ваше благородие. Только вот… — он сделал паузу, и Ширинский-Шихматов почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Что?

— В бухте замечены турецкие фрегаты. «Селим» и «Шахин».

Ширинский-Шихматов медленно сложил письмо, пряча его в потайной карман кожаной сумки у пояса. Там же лежал миниатюрный портрет жены — подарок, полученный перед этим походом.

— Тогда будем прорываться ночью. Между Келифосом и Ситонией.

Гурин хотел что-то сказать, но в этот момент с марса раздался крик:

— Парус по правому борту!

И тут же с берега раздался пушечный выстрел. Ширинский-Шихматов поднял подзорную трубу. Облачко порохового дыма медленно рассеивалось в воздухе. Видимо, это был сигнальный залп с турецкого берегового форта.

Выстрелы не повторялись и вскоре южная ночь опустилась на море, как черное покрывало. «Язон» шел без огней, скрипя такелажем. Ширинский-Шихматов стоял на мостике, не сводя глаз с горизонта.

— Вижу огни! — прошептал впередсмотрящий.

Впереди, у входа в бухту, маячили два силуэта — турецкие фрегаты. «Селим» и «Шахин».

— Готовь абордажные команды, — тихо сказал Ширинский-Шихматов.

— Но, господин капитан-лейтенант, мы же… — начал Гурин.

— Мы не можем повернуть назад.

И в этот момент с борта «Селима» прозвучал выстрел. За ним — второй, третий, четвертый. Канониры явно пристреливались.

— Боевая тревога!

Первый залп картечи пронесся над палубой, срезая ванты. Осколки дерева и металла впивались в плоть.

— Орудия, огонь! — закричал Ширинский-Шихматов.

И «Язон» дрогнул от залпа собственных пушек. Одно ядро угодило прямо в грот-мачту «Селима», и та, с ужасным треском, рухнула за борт, увлекая за собой десяток османских матросов, из тех, что спешно ставили паруса.

В это время, пользуясь попутным ветром, русский бриг вклинился между двумя турецкими фрегатами. Маневр был более чем рискованным, ибо грозил столкновением либо с одним из вражеских судов, либо сразу с обоими. Во всяком случае, враг лишился возможности вести артиллерийский огонь.

— Абордаж! — скомандовал командир русского корабля.

Русские матросы, вооруженные тесаками и пистолетами, прыгали на вражеские палубы турецких фрегатов. Гремели выстрелы, звенели клинки. Сам Ширинский-Шихматов тоже не остался в стороне.