— Скоро, Петенька, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе звучало спокойствие, а не то же самое мальчишеское нетерпение, что клокотало во мне самом. — Заряды в пушках будут холостыми. А сабли настоящие. И драться будут по-настоящему. Учебный бой, но честный.

Я должен был наблюдать учебный бой не только как отец шестилетнего сорванца, но и как человек, который предвидит, что скоро сфера интересов мировых держав распространится и на высокие широты и потому обязанного знать состояние флотской выучки, поэтому лично хотел оценить сноровку экипажей, которым придется принять участие в будущих баталиях.

И вот они показались. Сначала мачты, как иглы, пронзающие низкое небо. Потом корпуса, выкрашенные в суровый черный цвет с белой полосой по ватерлинии. Два небольших корабля — старый добрый бриг «Смелый» и шхуна «Ловкая». Они шли навстречу друг другу с противоположных берегов широкой в устье Невы, их паруса ловили капризный ветер, дымки от паровых машин — ведь век-то уже не парусный — стелились по воде. На палубах — пока полный покой.

— Видишь, Петя? — я приподнял его чуть выше. — Вот наш «Смелый». А вон — «Ловкая». Они сейчас сойдутся, как два медведя на узкой тропе.

— А кто победит? Наш? Наш «Смелый»? — нетерпеливо спросил Петя, теребя меня за уши.

— Наш, — твердо сказал я. — Наши всегда побеждают. Но и «Ловкая» будет драться до конца. Так надо.

На обоих кораблях заиграли боевую тревогу. Раздался первый выстрел. Потом такой же — с другого корабля. Это была еще не артиллерийская дуэль, а обоюдное предупреждение. Выстрелы прозвучали резко, но негромко, как удары весла по воде. Паруса дружно потянулись вверх, подтягиваемые матросами на реях. Бриг резко сбавил ход. Шхуна сделала то же самое чуть позже, чуть менее слаженно — ее экипаж состоял из гардемарин. Оба судна маневрировали, сближаясь. Расстояние стремительно сокращалось. Слышны были уже свистки боцманов, отдающих приказы. А потом все заглушила канонада.

К стрельбе из легких шабаринок добавилось стрекотание пашек. Петька перестал хватать меня за уши, видимо, зажав свои. Не удивительно. Даже я, бывалый вояка, слегка оглох. Впрочем, пальба вскоре прекратилась и сквозь «вату» в ушах до меня донесся голос старшего сына.

— Борт о борт! — воскликнул Петя, повторяя услышанную где-то фразу.

И он был прав. С глухим скрежетом и стуком, «Смелый» и «Ловкая» сошлись. Матросы на барке вскинули абордажные крючья, намертво сцепив суда. Корабли содрогнулись. Петя взвизгнул от восторга и страха, крепче вцепившись в меня.

— Отдать концы! Сходни — на абордаж! — прогремела новая команда.

И началось. С громовым «Ура-а-а!» толпа матросов в белых робах хлынула со сходней с «Смелого» на палубу «Ловкой». Навстречу им, с не менее громогласным «За Родину!», бросился экипаж атакуемой шхуны, одетый в темно-синюю форму. Засверкали настоящие, хоть и притупленные сабли и абордажные палаши. Загремели, не умолкая, барабаны, задавая бешеный ритм схватке. Гул ударов по дереву, звон клинков, крики, смешанные с командными окриками офицеров, — все слилось в оглушительную симфонию боя.

Я видел знакомые лица среди атакующих — ветераны, прошедшие огонь настоящих сражений, их движения были точны и беспощадны даже с учебным оружием. Видел и молодых парней на «Ловкой», отчаянно отбивающихся, пытающихся удержать строй. Шхуна вздрагивала от топота десятков бойцов. Кто-то «падал убитым», отползая в сторону. Кто-то дрался с ожесточением, забыв, что это лишь учение, под одобрительные кивки офицеров, наблюдавших за схваткой в качестве судей.