— Даже — в обществе двух, — в том же тоне отозвался я. — Одну зовут Дмитрий Иванович, а другого — Константин Эдуардович, если он, конечно, соизволит принять мое приглашение.

— Господина Менделеева знаю, — сказала жена. — А вторая «блондинка» кто?

— Учитель из Боровского городского училища.

— Ты удивительный либерал.

— А лондонская «Times» пишет, что — деспот.

— И я с нею совершенно согласна, — вздохнула Лиза. — Только деспот может лишить меня своего общества в такой дивный вечер.

— Но — не в ночь.

— Безобразник! — воскликнула супруга. — Нас, наверняка, слушают все барышни Телефонной станции!

— Я им уши откручу, — пообещал я и мне послышалось, как в трубке кто-то хихикнул.

И это была точно не Елизавета Дмитриевна Шабарина.

* * *

Раскольников весьма гордился своей деланной фамилией, считая себя похожим на героя популярного романа Достоевского. И хотя по пашпорту он был Епифаний, именовал себя исключительно Родионом. Начитанные курсистки, выпучив глазенки, неизменно интересовались: «Тот самый!» и самозванец многозначительно кивал. После этого, каждая третья из них добровольно выскальзывала из панталон. Извергаясь в лоно очередной поклонницы творчества Федора Михайловича, Раскольников удовлетворенно рычал:

— Тварь ли я дрожащая или право имею?

На самом деле, Епифаний не был ни студентом, ни петербуржским жителем. В блистательную имперскую столицу он приехал впервые. И выйдя из вагона третьего класса на платформу Николаевского вокзала, был потрясен шумом, толчеей, исполинскими закопченными остекленными сводами, под которые паровоз втащил пассажирский состав. По платформе бродили здоровенные извозчики, надеясь приманить седоков предложениями типа: «Кому на беговой!», «Барышня, у меня коляска на резиновом ходу!», «Эй, молодец, мигом домчу!»

Спросом их услуги, похоже, не пользовались. Горожане, возвращавшиеся из деловых или увеселительных поездок, предпочитали взять наемный «мотор», а люд попроще — садился в трамвай. Раскольников тоже ускользнул от назойливых предложений представителей отмирающей профессии. Все равно в кармане у него оставалась всего лишь пара медяков. В дороге он питался милостью сердобольных попутчиков — угощать незнакомых людей в поезде стало излюбленным занятием подданных Российской Империи.

Сунув руки в карманы драной студенческой шинелки, купленной на одесском привозе лет пять назад, и спрятав нос в шерсть погрызенного молью шарфа, Епифаний проскользнул мимо городового, пристально рассматривающего прибывших пассажиров. Лютый северный ветер мгновенно проник к тщедушному тельцу приезжего, у которого, кроме шинели с чужого плеча, шарфа и шляпы, нахлобученной на уши, были только растоптанные сапоги, штаны со штрипками и рубаха. Не считая тонкого, отнюдь не зимнего исподнего.

И хотя мелочи, что брякала в карманах, было жалко, Раскольников все-таки вскочил на подножку отъезжающего трамвая. В вагоне было заметно теплее. Протиснувшись на середину площадки, чтобы его окружало как можно больше народу, и вцепившись в свисающую с потолка петлю, Епифаний воровато огляделся. Вообще-то он не считал себя карманником. Некогда в мечтах ему рисовалась какая-нибудь знатная дама, которая увидев его однажды, всплеснет белыми руками, унизанными драгоценными перстнями, и воскликнет:

«Боже мой! Ведь это он! Мой похищенный во младенчестве сын!..».

Такую сцену Раскольников видел как-то в электротеатре. Сироте, подброшенному неизвестной блудницей на крыльцо Воспитательного дома, такие мечты были простительны. Будучи мальчонкой, он с надеждой провожал взглядом каждую хорошо одетую даму, надеясь, что она узнает в нем своего сына, но те, видя тощего, некрасивого пацаненка в приютских обносках, обычно отворачивались.