Он подходит к столику и садится. За ушедшей служанкой закрывается дверь.

Мегера усаживается напротив Креслина, спиной к полуоткрытому окну.

– Прошу прощения за несдержанность, но ты мне по прежнему не нравишься.

– А я по прежнему не могу сказать «понимаю», поскольку ты не говоришь правды ни мне, ни себе, – отзывается Креслин и поспешно добавляет: – Но, если тебе от этого легче, признаю, что на мой счет ты, пожалуй, права. Я о многом не подумал.

– Я, можно сказать, пытаюсь извиниться, а ты нападаешь, – ее взгляд падает на стоящее на столе зеркало. – Оставим это. Итак, Маг Буреносец, скажи, что я чувствую, – она роняет слова, словно льдинки.

– Я не собирался нападать. А ты не знаешь, что чувствуешь в отношении меня, – высказывает он догадку и ждет ее ответа.

Мегера молчит. Зеленые глубины ее глаз полны холода.

– Ты ненавидишь свою сестру, – продолжает он, – и ненавидишь свою связь со мной. Тебе кажется, что по этой причине ты должна ненавидеть и меня, и ищешь эту ненависть в глубине души, но не находишь. И этот факт тебе тоже ненавистен.

Он поднимает руку на тот случай, если ей вновь вздумается залепить ему пощечину.

– Я кое чем тебе обязана, Креслин. Ненависть не вписывается в общую картину.

– Я не говорил, что нравлюсь тебе. Не говорил, что ты в меня тайно влюблена. Я только сказал, что ты не испытываешь ко мне ненависти.

– Я запросто могла бы возненавидеть тебя, особенно за твое вызывающее поведение...

– Как угодно... – вздыхает он. – Но ты, кажется, хотела что то мне рассказать?

– Только потому, что я хочу жить, а это, увы, невозможно без аналогичного желания с твоей стороны. Меня не восхищает возможность впасть в безумие или лишиться части своего «я».

– А почему бы нам не найти сведущего мага, который сможет избавить нас от жизненной связи, не повредив ни одному из нас?

– Слишком поздно. Моя дражайшая сестрица умна и коварна. Я была заточена в темнице до твоего возвращения в Оплот, а теперь – да что там «теперь», уже ко времени обручения – связь укрепилась так, что ее разрыв убил бы меня. Должна сказать, что сестрица не знала, что именно ты в действительности собой представляешь. Ты ей был нужен ради войск твоей матери. Нужен живым. Как тебе это нравится? По моему, лучше не придумаешь!..

Креслин ежится, но напряжение между ними ослабло.

– Ты помнишь, как чувствовал себя в дорожном лагере? – в голосе Мегеры вновь появляется хрипотца.

– Нет. У меня две памяти; одна из них без прошлого.

– Они называют это Белой Тьмой. Так говорится в книгах. Во всяком случае, в тех, какие я нашла у Корвейла, а у него хорошая библиотека, – женщина хмурится. – Способ эффективный, но лишь по отношению к людям, не знающим, что это такое и как действует... А также раненым, больным или уязвленным как либо иначе.

– Я был наивен, – отзывается Креслин, с опаской поглядывая на маленькое зеркало.

Мегера качает головой, всколыхнув волну рыжих волос, зачесанных за уши и скрепленных сверху гребнями. Его признание она встречает быстрой, едва коснувшейся губ улыбкой.

Креслин смотрит на кремовую шею кожи и тонкие ключицы над глубоким вырезом светло зеленого платья. Он впервые видит ее не в тунике с высоким воротом, куртке для верховой езды или дорожном плаще. Сердце его бьется все сильнее.

– Прекрати!

Все ледяные ветры Крыши Мира не заморозили бы его на месте так, как одно это слово.

Румянец ее щек передается ему.