Креслин моргает. Какие цепи?

– Мои цепи не смогли меня удержать, – продолжает она, – а ты о своих даже не догадываешься! Да поможет мне Свет, ведь от тебя то всяко помощи не дождешься! – рыжеватое пламя вспыхивает на кончиках ее пальцев, но тут же исчезает, а лицо бледнеет. – Будь ты проклят! Будь проклят!

Шаги обутых в сапоги для верховой езды ног еще отдаются эхом, но самой Мегеры у парапета уже нет.

Цепи? Что за цепи? Нечто реальное или игра воображения Мегеры? Юноша стоит неподвижно, положив ладони на нагретый дневным солнцем каменный парапет. Мегера говорит правду, такой, какой она ей видится, и это тревожит его больше, чем враждебность всех магов Фэрхэвена. Креслин задумчиво всматривается в сумерки, и вслед за его взглядом навстречу темноте летят сорвавшиеся с губ слова песни:

– Нам струны арфы возвещают преданье старины глубокой

О том, как ангелы бежали из их обители высокой.

И песнь звучит, звучит поныне, как вечной истины залог,

О ноты истинной единой, увы, извлечь певец не смог...

И как могу я положиться

На то, чему преданье учит,

Коль скоро ненависть таится

За звонким серебром созвучий?..

Мелодия неверна, даже слова не совсем точны, и Креслин жалеет, что с ним нет гитары. Которая, как он понимает, находится где то в Сарроннине.

LIII

Постучавшись, Креслин ждет перед прочной дверью. Записка, что принесла ему Алдония, спрятана в пояс. Мегера к нему не заходила, но в кратком послании говорится, что они должны обсудить дела.

– Заходи.

Дверь Мегеры тоже окована железом. Но очевидные преграды порой преодолеваются с большей легкостью.

Тяжелые дубовые створы раскрываются, и Алдония повторяет:

– Заходи. Милостивая госпожа сейчас будет. Она тебя ждет.

Креслин оглядывается. Закрытая дверь справа, видимо, ведет в спальню. Деревянная кушетка с низкими подлокотниками и такое же кресло стоят по обе стороны от низкого столика. На нем чайник, над которым поднимается пар, и две чашки. И деревянные стенные панели, и латунные лампы, и прочая обстановка здесь почти такая же, как в его комнате. Но цвета другие – в комнате Мегеры и шторы, и покрывала, и обивка не зеленые с золотом, а кремовые и голубые.

– Не угодно ли горячего чаю? – предлагает Алдония.

– Нет... нет, спасибо, – отвечает Креслин и, немного помолчав, спрашивает: – Ты давно у Мегеры?

– Нет, господин. Я... поступила к ней на службу уже здесь.

– Состояла в герцогской челяди?

– Нет, господин. Милостивая госпожа... нашла меня сама, – девица отводит глаза, и Креслин невольно задумается, многое ли она скрывает.

– Мегера... весьма примечательная особа.

– Да, господин, – и хотя слова служанки звучат искренне, создается впечатление, что за ними сокрыто больше, чем высказано вслух.

– Добрый день, Креслин.

Сегодня в хрипловатом голосе Мегеры звучат нотки, памятные ему с той ночи, которая то ли была, то ли нет. Да и могла ли она быть? Теперь Креслин знает, как относится к нему Мегера.

Мегера скользит к окну. Незажженная лампа стоит на подоконнике, а на середину небольшого восьмиугольного столика помещено маленькое зеркало. Креслин следит за женщиной взглядом. Как стройна и изящна ее фигура!

– Садись. Тебе необходимо кое что узнать... Алдония, можешь идти, – со служанкой она обращается мягко, едва ли не нежно, и это особенно бросается в глаза, когда Мегера заговаривает с Креслином. Ее тон сразу делается холодным и суровым.

Он подходит к столику и садится. За ушедшей служанкой закрывается дверь.

Мегера усаживается напротив Креслина, спиной к полуоткрытому окну.